8 утренних газетах была напечатана телеграмма из Лондона с известием, что на совещании в Петергофе японские предложения были отвергнуты. Днем оба главных уполномоченных от России в сопровождении И. А. Коростовца ездили в купальное местечко Йорк-Бич и там провели в разговорах большую часть дня. «По возвращении в гостиницу нашли телеграмму графа Ламздорфа с подтверждением лондонского известия о решении в Петербурге признать японские предложения неприемлемыми. Таким образом, дело идет, по-видимому, к прекращению конференции. Витте отнесся к этому известию наружно совершенно хладнокровно и ушел обедать в свою комнату» 99.

Поползли слухи: кто-то сообщил, что японцы вернули гостинице взятый напрокат несгораемый шкаф; другой — что И. П. Шипов и еще кто-то из членов русской делегации забрали свое белье из стирки.

9 августа в 10.30 Витте, Розен и Набоков направились для встречи со специальным посланником президента. Заседание конференции было перенесено на 10 августа под предлогом, что протоколы для подписания еще не были подготовлены. С. Ю. Витте наружно держался просто, самоуверенно, всех принимал, всех выслушивал, отвечал на все вопросы и всем импонировал своим умственным превосходством. Можно только догадываться, какие кошки скребли у него на душе — в инструкции, полученной С. Ю. Витте 9 августа, ему предписывалось прекратить переговоры, если японцы не откажутся от своих «чрезмерных притязаний». Однако в качестве мотивировки разрыва переговоров предлагалось выставить не требование уступки Сахалина, а притязания на контрибуцию. Идеей, подкинутой ему из Петербурга, первый уполномоченный российской делегации блестяще воспользовался.

10 августа, перед началом заседаний, он составил телеграмму графу В. Н. Ламздорфу в ответ на вчерашнюю, обращая его внимание на то, что в случае отказа от компромисса, предложенного японцами, против России будет все общественное мнение Европы и Америки. Содержание телеграммы было доведено до сведения русской делегации, после чего С. Ю. Витте поставил на голосование вопрос: посылать ее или нет? Против был лишь барон Р. Р. Розен. Телеграмма была отправлена.

На заседании барон Ю. Комура передал С. Ю. Витте официальное предложение последних возможных уступок, сделанных еще 5 августа частным образом. Обсуждая тему, С. Ю. Витте вроде невинно спросил своего визави, как бы он отнесся к тому, если бы Россия отказалась от острова, а Япония — от контрибуции. Ю. Комура ответил, что военное вознаграждение необходимо при любых обстоятельствах. Маневр С. Ю. Витте оказался очень удачным — в случае разрыва переговоров весь мир бы увидел, что Япония воюет только ради денег, а вовсе не из тех возвышенных принципов, которые ею неоднократно декларировались. Следующее заседание было отложено до 13 августа.

«Вечером Витте спустился в гостиную, чтобы послушать игру Ганзена на рояле. Это настоящий артист! Американцы, видя, что в гостиной одни русские, остались на террасе и слушали музыку через окна, несмотря на то, что мы приглашали их войти» 100.

Получив телеграмму с запрещением дальнейших уступок, С. Ю. Витте решил, что заседание 13 августа будет последним. Утром 13 августа он позвал секретаря делегации и поручил ему заплатить по счетам гостиницы, так как он полагал, что переговоры окончатся разрывом и придется уезжать.

Заседание началось около 2 часов с совещания послов. «Когда нас позвали в зал, Витте казался сумрачным. Японцы же имели довольный вид» 101. Комуре было объявлено, что японское предложение о последнем возможном компромиссе отвергнуто. В ответ на вопрос Комуры, на что бы они согласились, Витте и Розен по своей инициативе заявили: щедрая компенсация за содержание военнопленных, лечение раненых и больных плюс половина Сахалина без какого бы то ни было вознаграждения. Русские уполномоченные предупредили, что они пришли на заседание, чтобы прервать переговоры. Из объяснений С. Ю. Витте на закрытом совещании уполномоченных Ю. Комура сделал вывод, что надежды на изменение царского решения нет никакой 102. Николай II, похоже, верил, что русская армия в Маньчжурии сильнее японской и что победа не за горами. Ю. Комуре еще не было известно, что в тот самый день Николай II принял американского посланника, которому удалось склонить русского императора к уступке половины Сахалина без контрибуции.

Получив инструкции из Токио, Ю. Комура попросил перенести заседание на 15 августа, затем попросил еще один день отсрочки — ему нужно было снестись со своим правительством. Передавая телеграмму для шифровки, С. Ю. Витте заметил: «Был уверен, что завтра уедем в Нью-Йорк, а пришлось остаться еще на два дня. Но все равно, в понедельник разъедемся, хотя они, верно, сократят свою претензию и потребуют только 600 миллионов (вместо миллиарда 200 миллионов назначенных раньше)» 103.

«Вообще в воздухе чувствуется неуверенность, которая поддерживается загадочным поведением японцев, которые, как всегда, непроницаемы. Да и с нашей стороны, по-видимому, стараются создать впечатление, что конференция лопнула», — записал в дневник И. А. Коростовец 14 августа. Глава русской делегации заявил корреспондентам, что дальнейших уступок Россия сделать не может и что бессмысленно оттягивать решение, которое все равно придется принять.

15 августа перед обедом русские уполномоченные вновь ездили гулять в Йорк-Бич. «Это сделалось излюбленным местом прогулок С. Ю. Витте, куда он скрывается от журналистов и, кажется, от своих собственных секретарей» 104.

Барон Р. Р. Розен был доволен ходом переговоров, чего не скажешь о С. Ю. Витте. Первый уполномоченный русской делегации пребывал в отчаянии. До самой последней минуты у него не было уверенности, будет заключен мир или нет. «Я был убежден в том, — писал он спустя некоторое время, — что мир для нас необходим, так как в противном случае нам грозят новые бедствия и полная катастрофа, которая может кончиться свержением династии, которой я всегда был и ныне предан до последней капли крови, но, с другой стороны, как-никак, а мне приходилось подписать условия, которые превосходили по благоприятности мои надежды, но все-таки условия не победителя, а побежденного на поле брани. России давно не приходилось подписывать такие условия; и хотя я был ни при чем в этой ужасной войне, а, напротив того, убеждал государя ее не затевать, покуда он меня не удалил, чтобы развязать безумным шовинистам руки, тем не менее судьбе угодно было, чтобы я явился заключателем этого подавляющего для русского самолюбия мира, и поэтому меня угнетало тяжелое чувство. Не желаю никому пережить то, что я пережил в последние дни в Портсмуте. Это было особенно тяжело потому, что я уже тогда был совсем болен, а между тем должен был все время быть на виду и играть роль торжествующего актера» 105.

Состояние С. Ю. Витте все эти последние дни— 10–15 августа — отражает телеграмма, посланная им В. Н. Коковцову 11 августа: «Передайте совершенно лично графу Сольскому и Трепову следующее: думая всегда о пользе моего государя, не считаю себя вправе скрыть от вас, что, по моему убеждению, для пользы государя было бы весьма важно, чтобы окончательные решения его величества относительно мирных условий были приняты в совещании под председательством государя, с участием хотя бы некоторого числа видных представителей сословий» 106.