стихи
вернуться

казанова яшка
Шрифт:

одинокий из двух

а у лилички рвется коса до пояса роза красная в волосах. мне даже глянуть на лиличку боязно, не то, чтоб ладони лобзать. она шагает по каждой площади, как по красной. каблук трещит. была бы иная, жилось бы проще мне: семечки, сырники, щи... а у лилички нежность руки проклятая – пол-луны таращусь в окно и вою. трахея забита кляпами – глубочайшая из всех нор. тосковать, в каждой рюмке спиртово плавиться: кто ласкает ее – гадать. а она – и умница, и красавица, строптива не по годам. стоп, машина! я – под колеса бревенчато, но великоват для авто. не лечится эта зараза, не лечится. ни в этой жизни, ни в той. а у лилички брови вразлет по-летнему, и арбат истоптан до дыр. в кистях грабастаю два билетика, глотать мешает кадык. я бросался здороваться с незнакомками, драться с мальчиками в «пежо» – она не пришла. циферблатик комкался. револьвер эрекцией жег. и потом, коробок черепной разламывая, пуля видела наперед: не пришла на садовое? это не главное. на похороны-то придет. вот и памятник. двух штанин бессилие, в мерополитене – бюст. а у лилички платье синее-синее. до сих пор ослепнуть боюсь. 2001/02/06

Reinкарнация

запирает крылатку на десять висячих замков, и выходит в каналы с намерением утопиться он болезненно стар, что спасает от злых языков, но отнюдь не способствует смелости броситься с пирса. а в прохладных каютах матросов терзают цинга и тоска по невестиным рюшам под тяжестью юбок. он стоит на мосту, ароматом заморских сигар подкрепляя решимость. но где-то в прохладных каютах юнга тихо лелеет в губах капитанскую плоть. слишком молод, чтоб спать в одиночку. на палубе жарко. он становится сумрачен. солнце устало стекло по Венеции сонной, на торсе его задержалось и коротким лучом подтолкнуло. красавицы взгляд стал последней наградой за нежность к цветущим глубинам. он едва улыбается. в темных каютах царят бездыханность и ласка. но солнце, что плавно убило казанову, уходит на мягкое дно вместе с ним, вспоминая любовниц, любовников, их ароматы, их оргазмы, их стоны. «усни, мой любимый, усни» – юнга шепчет. он солон. он – непобедимый романтик. 2001/02/06

1994

я погряз в тишине, я по-черному запил, ты умчалась к кому-то чужому на запад: в дюссельдорф, амстердам, черт возьми, копенгаген – пыль дорожную в пену месила ногами. а москва принимала измученным чревом все мои истерии, и, в целях лечебных, наливала мне водки. тверская жалела поворотом направо... поворотом налево... я слонялся по городу, как сифилитик, слушал каждое утро: болит, не болит ли место в теле, где каждый твой локон запомнен. я срывал занавески с окошек, запоры с трех дверей нашей маленькой спальни. напрасно. я анализы крови лизал от запястья выше...выше... давился, и привкус металла оставался на небе. густой, как сметана. (плюс) друзья, приходившие ежевечерне, помогали мне встать, но тугие качели поддавались неловко. я падал, я плакал, я твоих фотографий заплаты залапал, заласкал, залюбил. заболел скарлатиной. и анализы крови, и привкус противный, и на небе московском созвездие овна: все мне виделось только тобой, поголовно. я примерно учился искусству тебя забывать. 2001/02/07

яблокам

въезжай в близлежащий город. входи в безымянный дом. она боится щекотки и в душ убегает до. а после лежит, как самка, и дышит порванным дном... въезжай в близлежащий замок, забудь безымянный дом: прости хозяйке халатность, просроченный счет за газ, протри ей ладони лапой, с ключицы слижи загар наплюй на ее протесты, по-женски-слабые «don't» и горько тебе, и тесно, забудь безымянный дом. меняй, как монеты, кудри и цвет прокушенных ртов проплакан, прожжен, прокурен и пропит. коньяк картон оставит на стенках глотки. забудь безымянный дом... она снимает колготки и в душ убегает до. а после в борделе теплом ты ляжешь в постель со мной в надрезы, кровоподтеки рубашку мою сомнешь. и всласть пропитавшись телом, поймешь непреклонный знак я очень давно хотела, чтоб ты ко мне приползла. 2001/02/08

уроки гибкости

танцуй, танцуй на моей могиле: Ave Maria – течет латынь. послушай же, вряд ли меня любили так, как любила ты. танцуй, мне приятны удары пяток о злую землю и нервный грунт. все еще помнятся свежие пятна, когда встревожена грудь. змеиной кожей посмертно таю под каблуками. танцуй, танцуй! оставлю для многих, но эту тайну я с собой унесу. твой танец бережно-подвенечен, вдова-невеста, моя жена. расслабься, ладони забрось на плечи – ты слишком напряжена. ты слишком траурна, но напрасно, смотри, как яростно-пестр венок! бродяг и кошек зови на праздник, меня вспоминай вином. я здесь, с тобой, я в воздухе пьяном: надгробная нежность, ласковый труп. как сладостно было бы слиться с ядом твоих побелевших рук. 2001/02/09

песенка в голос

в картонных домах, начиненных чужими страстями, как нежной взрывчаткой, я тебя дожидаюсь. я съедена этим упрямством. влюбленность томительна и горяча чрезвычайно. не спасет даже пьянство. одурев от любовниц, слепой казанова бредет по каналам, на трость опираясь. я тебя дожидаюсь. я режу ладонь о секунды. как томатная кровь, эта псевдомедовая радость, сок тягучей цикуты. забываю тепло и других, превращаясь в съедобного кая под сахарной пудрой. я тебя дожидаюсь. я льдом провожу по морщинам, мне 75, как когда-то и где-то кому-то, и глаза очень щиплет. в картонных домах, начиненных чужими страстями, как мальчик-тореро, я тебя дожидаюсь. я мулету обгрызла по краю. остается пластинка. подвластное возрасту ретро. до тебя догораю. 2001/02/13

уснув щекой в воде

поцелуем молочным соединяться в скверике: дотянуться губами и яблочным соком склеить их. небо цвета бетона не первой свежести с бледноватым крюком для люстры: хочется – вешайся. ах уж мне эти все твои марочкимаечкилямочки... как кстати по шее шарфик неутомимо-ярмарочный, до одури красный, в глазах маячит брусничным. в моде теперь зажигалки zippo, я всерьез опасаюсь за спички. детство скачет по лужам и тонет бумажной лодкой. движения стали размеренны и (оттого) неловки. народ, привыкший daily двигаться по спирали, вовсе не замечает, как смертельно он ранен. в замызганном такси меня до тебя доносит радио. о-ля-ля. 2001/02/13

как все

мы называли дни недели любимых женщин именами. и связывали нас не деньги, хотя на деньги нас меняли. меня, тебя... но то, что между, что так высокопарно прочим, цепялось даже за одежду, бесперебойно кровоточа. мы жили порознь и вскоре на пальцах отмечали встречи, и что-то нежно-воровское прослеживалось в каждой. резче был дым для глаз, и сок для тела был все тягучей, ядовитей. я снова в прагу улетела, когда ты уезжала в питер. и только дворикам московским, нас не предавшим ни на йоту, казалось: в небе слишком скользко и слишком тесно самолету. внезапность сумрачных посланий сменялась выдохами трудно. мы двигались, пожалуй, к славе и снова встретились друг с другом. и жизнь, смешно, как алкоголик, стараясь избежать агоний, качнулась влево. бродский вздрогнул и передвинул стрелки строго по часовой. 2001/02/15