— Тот самый, в котором я ходила на собеседование в Вассар?

— Именно его. Темно-розовый. Ты в нем просто прелесть.

— Я оставила его дома.

Эдит разочарованно фыркнула.

— Но откуда мне было знать, что он понадобится? Меня никогда не приглашали на подобные ланчи!

— Что же, пора тебе присоединиться. Стать младшим членом клуба.

Мама запустила ногти в кожуру апельсина, в глаза ей брызнул сок.

— Может, поедем к «Филдсу», подберем что-нибудь?

— Нет. Наденешь один из моих костюмов.

Никогда прежде она не предлагала мне воспользоваться вещами из своего гардероба, подумала Анна-Мария, задумчиво ощипывая белые волокна с апельсинной дольки. Обычно Эдит не упускала случая уговорить дочь купить что-нибудь из консервативной одежды. Остается надеяться, что нынешнее неожиданное предложение Эдит воспользоваться ее гардеробом продиктовано вовсе не финансовыми проблемами, а широким жестом доброй воли. Она стала чаще демонстрировать дочери свою благосклонность после поступления той в Вассар. Пока что Анна-Мария оправдывала все ожидания: произнесла блестящую речь на выпускной церемонии, стала первой ученицей-отличницей в школе Лиги плюща и, как надеялась бабушка, оставалась девственницей. Эти достижения принесли маме позволение пить вино за обедом и кофе за завтраком. Сегодня кофе пришелся как нельзя кстати. Пробравшись ночью в спальню через окно, она около часа лежала в постели, слушая тихое посапывание Кэтрин, и мечтала о Хитклифе. Его голос продолжал звучать у нее в ушах и тогда, когда она мыла за собой в раковине чашку и тарелку. Мешали лишь непрестанные комментарии и замечания матери. Ей так хотелось выйти в сад, побыть наедине с мечтами и мыслями.

— Так чт онадо сделать сначала, достать из подвала банки или срезать цветы? — Эдит всегда определяла для Анны-Марии приоритетные задачи. В надежде, что выиграют пионы, девушка направилась к задней двери.

— Цветы.

Мама распахнула дверь, в кухню ворвался свежий аромат влажной земли и цветов, и Анна-Мария дала полную волю воображению. Она почти закрыла за собой дверь, как снова послышался голос Эдит:

— Только смотри выбирай внимательно. И не вздумай принести в дом полузавядшие, потому что тебе их жалко. Кстати, Анна-Мария!

Мама снова заглянула на кухню.

— Где твоя английская подружка?

— Спит. Кажется, она больна.

— Надеюсь, вы не болтали ночь напролет. Чем же она больна?

— Простуда, по-моему. Или грипп.

— Вот что, Грета. Когда закончишь с пирогами, возьми поднос и отнеси к ней в комнату. А ты, Анна-Мария, когда закончишь срезать цветы, займись макияжем. Я разрешаю тебе нанести немного тона под глаза. У тебя там круги, выглядишь усталой.

Господи, сколько можно болтать, подумала мама. Взяла садовые ножницы, висевшие на крючке под навесом, и направилась по дорожке к клумбам. Сказывалось недосыпание, она двигалась словно в тумане, а перед глазами стоял лишь один образ — Хитклиф. Темная мускулистая фигура, руки, властно обнимающие ее за плечи, душистый запах табака. Она никогда не испытывала подобных ощущений с респектабельными мальчиками из местного клуба, которых отбирала Эдит в качестве сопровождающих дочери на танцы и вечеринки. Хитклиф был настоящим мужчиной, от него так и веяло опасностью. Едва познакомившись с Кэтрин, мама испытала неукротимое желание побежать на чердак, в библиотеку, и посмотреть, есть ли там экземпляр «Грозового перевала». Она читала этот роман, но давно и не очень хорошо помнила детали. Теперь же она боялась натолкнуться в книге на образ Хитклифа, отличный от ее воспоминаний и представлений. Она лелеяла тот образ, что остался у нее в памяти. Если в книге говорится о нем как о плохом парне, отрицательном герое, она этого не перенесет. Анна-Мария влюбилась по уши и считала, что никто не понимает Хитклифа так, как она. Разумеется, знакомство произошло всего лишь накануне, но мама была романтичной особой, верила в любовь с первого взгляда и до гроба. А видя, как рыдает Хитклиф, она узнала его с другой стороны, уловила в нем главное, то, что не дано было увидеть и понять Нелли, от лица которой в романе велось повествование.

Мама присела на корточки среди мокрой травы и принялась срезать пионы. Пропитанные водой головки цветов тяжело шлепались на землю. Среди бледно-розовых пионов с обмякшими, потрепанными лепестками попадались и полные жизни, яркие и свежие. Анна-Мария раскладывала цветы на две кучки, в одну — чтобы выбросить, в другую — для букетов. Спина ныла, она то и дело поглядывала в сторону леса. Интересно, там ли сейчас Хитклиф, как он себя чувствует. До чего же несправедливо, что она должна заниматься нудными домашними делами, пока он томится и ждет в лесу. Где и как он спал? Что ел? И как быть с Кэтрин? Спит или же снова рвет на себе волосы в нервном припадке? Анна-Мария страшилась разговора с ней. Не была уверена, что сможет рассказать всю правду о встрече с Хитклифом. Девушке начинало казаться, что Кэтрин исчезнет сама по себе, удовлетворится Эдгаром, который, совершенно очевидно, предан ей. Но ведь Эмилия Бронте подразумевала именно такой финал? И дело вовсе не в том, что у нее, Анны-Марии, имеются свои виды на Хитклифа. Ее романтические представления о любви не простирались дальше объятий и поцелуев. Она искренне верила, что помогает Кэтрин обрести покой. Таким образом, было найдено оправдание тому, что она солгала Хитклифу о намерении Кэтрин выйти замуж за Эдгара. Ведь это произойдет в любом случае. Именно так написано в романе. Но мама пока еще не придумала, как поступить с Кэтрин, то впадающей в состояние полного безразличия, то охватываемой приступами безумия. Такое поведение вряд ли понравится Эдит. Надо найти способ успокоить Кэтрин. Маме не хотелось, чтобы она вернулась в роман, потому как за ней непременно последует Хитклиф.

— Анна-Мария! — Над живой изгородью возникла голова Греты. — Ты знаешь, что вытворяет эта маленькая паршивка? Ты должна ее остановить!

Анна-Мария подняла глаза и увидела Кэтрин. Вернее, сначала разглядела облачко светлых волос, а потом и саму девушку, спускающую из окна самодельную веревку из простыней. Вот она подобрала подол желтого платьица, на подоконнике мелькнула стройная бледная нога. Анна-Мария вскочила, выронив садовые ножницы.

— Я обойду с другой стороны! Встречаемся наверху! — И она торопливо зашагала по лужайке.

Прошла мимо кухонных окон, резко свернула и направилась к балконной опоре, увитой глициниями. Она услышала, как хлопнула задняя дверь, — это Грета вернулась в дом.

Стоя под навесом, Анна-Мария вглядывалась сквозь глицинии, пока не увидела болтающийся конец простыни. Кэтрин сидела на подоконнике, болтая ногой, и не знала, что делать дальше. Мама окликнула ее громким шепотом:

— Не надо спускаться здесь, Кэтрин!

— Анна-Мария! Наконец-то! Где ты пропадала столько времени? Есть известия о Хитклифе?

— Я все расскажу. Только залезай обратно в комнату. Сейчас поднимусь.

Анна-Мария помчалась словно демон, даже ветер свистел в ушах. Ей удалось незамеченной проскользнуть в дом через главный вход. Она на цыпочках, почти бесшумно поднималась по лестнице, с каждым шагом пытаясь вернуть самообладание, вновь стать молодой женщиной, повстречавшей в лесу Хитклифа, а не взбалмошной девчонкой, какой была всегда. Она поднималась и воображала, что Хитклиф следит за каждым ее движением.

Войдя в спальню, она увидела, что Грета усадила Кэтрин в кресло и пытается связать ей руки и ноги кухонным полотенцем.