Особенно красиво в горах весной. С каждым днем снег отступает все выше, к вершинам, где зима соорудила себе оплот из ледяных крепостей, и по пятам за ее белой армией следует зеленое войско весны, щедро рассыпая по склонам всевозможные цветы, что растут огромными колониями и расцвечивают пестрыми пятнами долину, позаимствовав краски у радуги. Деревья окутаны белой и розовой дымкой, будто облако опустилось на их голые кроны, и пройдет немало дней, пока ветер развеет его и деревья оденутся в зеленые платья. Жужжат пчелы, а воздух напоен таким ароматом, что дышишь и не надышишься. За каждым уступом горы, за каждым изгибом сая открываются новые дали. Пусть ты в этих местах уже не единожды бывал, всякий раз все новые картины открываются твоим глазам, и ты не перестаешь восхищаться ими, и душа твоя полнится трепетным волнением. Птицы, громко поющие в кущах, прославляют весну и красоту этой земли. Там, где река промыла себе русло сквозь теснины, прямо из бурлящей воды высоко вздымаются скалы, полные величия. О, им известно много такого, чего никто не знает; они были свидетелями многих событий со дня сотворения мира, но они умеют хранить тайны. Видели они извержения вулканов и разливы рек, страшные оползни и землетрясения, но выстояли…

Там, где река, стремительно выбежав из темного ущелья, вдруг замедляет бег, словно ослепленная солнцем, и разливается вширь, стоит, войдя в нее по пояс, громадная скала, вся в трещинах и складках, из которых растут, причудливо сгибаясь и словно карабкаясь вверх по уступам, можжевельник и сосны. Каменный утес этот гораздо выше остальных, во множестве толпящихся вокруг, и называется он «Скалою Согды». Кем и когда он был так назван, никто не помнит. И широкая, открытая солнцу лощина, разделенная надвое рекой, образующей в этом месте тихую заводь, скрытую от глаз постороннего густой чащей, в которой перемешались ивы, джида, тополя, карагачи, шелковицы, одичавшие фруктовые деревья, столь привлекательна, что тот, кто побывал здесь хоть раз, запомнит ее и непременно захочет побывать здесь еще и еще.

А поглядите-ка, вон там, вдалеке, над высокими травами, мчится, словно летит, черный конь. Ловкий всадник приник к его вытянутой шее и умело направляет его наискосок по пологому склону вниз, ловко огибая камни, заросли цепких кустов. А впереди него, то возникая, то исчезая в траве, мелькая, как солнечный зайчик, несется сломя голову газель. Запутаются в ромашках ноги, и быть ей заарканенной или пронзенной стрелой. Оступится конь, несдобровать охотнику. Бока коня лоснятся от пота, подковы, касаясь камней, высекают искры, и кажется, сейчас он расправит крылья… Нет, он послушен твердой руке искусного всадника. В такие мгновения их души, коня и человека, сливаются воедино, и жизнь, и смерть одна на двоих. Через левое плечо охотника перекинута пятнистая шкура снежного барса, прикрывающая могучий полуобнаженный торс, в опущенной правой руке наготове аркан. А газель устала, прыжки ее становятся вялыми, ноги непослушными. С выпученными от страха глазами она мечется из стороны в сторону, вот уже и запуталась в траве, упала, перевернулась, но все-таки поднялась. Однако аркан захлестнул ей шею и вновь опрокинул на бок. Охотник спрыгнул с седла и, придавив животное коленом, вынул из ножен кинжал…

— Остановись, ловчий! — услышал он вдруг. — В чем провинилась перед тобой эта бедная тварь?..

Занесенная было рука с кинжалом замерла в воздухе, и охотник обернулся на голос. У основания серой скалы, почти слившись с ней, стоял на тропе старец, облаченный в лохмотья. Его седые и длинные, почти до плеч, волосы растрепал ветер, белая борода распласталась по груди, а внимательные глаза лучились. Дивясь про себя тому, как старец тут оказался, охотник опутал ноги лани сыромятным ремнем, поприветствовал незнакомца еле приметным кивком и спросил, сдерживая раздражение:

— Мое почтение тебе, кто ты? Что ищешь в безлюдных этих местах, где за каждым поворотом тропы подстерегает хищный зверь?..

— Сначала спрячь кинжал в ножны, если решил обменяться словами с путником.

— Кинжал из ножен не вынимают без надобности. Тебе это должно быть известно, — сказал охотник, окидывая взглядом газель, которая, смирясь со своей участью, лежала не двигаясь, вытянув на траве изящную шею, лишь мелкая дрожь пробегала по ее шелковистой коже.

— Не для того Ахура — Мазда создал на земле всякую живность, чтобы ее истребляли, опустошая тем самым край, в котором живем, а для того, чтобы множили богатство, которое нам дано.

— А разве ты не любишь полакомиться дичью? — с усмешкой спросил охотник.

— Назначение человека — разводить скот и возделывать землю. Убивать живность — это грех; не стоит вырубать лес, чтобы посадить сад…

— Откуда ты взялся, такой мудрый?.. — засмеялся охотник.

— Эй, смелый человек, если ты из тех, кто питает хоть каплю уважения к чужим сединам, то выслушай меня, прежде чем лезвие твоего кинжала коснется жертвы, — сказал старец, отметив про себя, что охотник высок ростом, а под гладкой и коричневой от загара кожей его бугрятся мышцы, как перевитые канаты. — В этом тленном мире никому не дано права доставлять другому страдания. Ты искусный ловчий, я это уже видел, а перед тобой бывалый, повидавший свет человек. Всю свою жизнь я странствовал, нету на земле места, где бы я не бывал, нет народа, среди которого бы не пожил. А потому советую прислушаться к моим словам…

— Это уже интересно, — сказал охотник, прижав на всякий случай конец веревки коленом, обтянутым кожаной штаниной, и, отпустив руку с кинжалом, посмотрел на старика, выражая готовность слушать.

— Скажи мне, добрый человек создал оружие или злой?

Охотник пожал плечами и, подумав, ответил:

— Если оружие носят только злые, то на земле нет добрых людей, ибо я еще не встречал человека, не имеющего при себе хотя бы ножа.

— Оружие было создано добрым человеком, ибо назначение его бороться против зла…

— Разве зло не творится посредством оружия, отец?

— Об этом и речь, сынок! Руками творящих зло водит Анхра — Майнью! Человек должен помнить это!.. Ну, подумай сам, в чем провинилось перед тобой это беззащитное животное, что ты занес над ним кинжал?.. Быть может, ты голоден?.. Или голодает и ждет тебя с добычей твоя семья?.. Нет, ни то и ни другое. На горных пастбищах пасутся тысячи твоих овец, в долине реки пастухи перегоняют с места на место табуны твоих коней, закрома твои ломятся от запасов зерна. Кто же, если не Анхра — Майнью возбуждает в тебе жадность и повелевает пролить невинную кровь? Но от рождения ты не жаден, по глазам вижу. Пожалуй, даже щедр… Или, может, тебе надо сорвать на этом бедном животном свой гнев? На кого же ты так прогневался?