Они пахнут одиночеством. Они пахнут одиночеством героини книги Светланы Хмельковской «Запах вечера».
Нет, естественно, Лиля, героиня книги, современная молодая женщина, искушена и в тонких изысканных запахах знаменитых венских кафе, и рыбном запахе ресторанчиков у моста Pиальто в Венеции, и в едва уловимых запахах дорогих вин и духов, и в настоянных на древности запахах старинных европейских городов, запахах предрождественских базаров. Кажется, что это одна из самых дорогих ее коллекций — коллекция запахов.
Какое эстетское гурманство — коллекционировать запахи, отправляться за запахами в путешествия!
Путешествовать с героиней Светланы Хмельковской интересно и увлекательно. Она вдумчивый и несуетный спутник. С ней хорошо постоять перед «Мадоннами» Беллини и перед «Мадонной» Pафаэля, с ней хорошо, не торопясь, проходить узкими улочками европейских городов и слышать шелест весла гондольера по темной воде венецианских каналов. Любоваться уверенностью, с которой она входит в импозантные отели и примеряет элегантные платья и украшения...
Так что это — очередная книга о скромном обаянии буржуазии? Гламурный дамский роман?
Даже если бы только этим ограничился текст, предложенный Светланой Хмельковской, можно было бы сказать: «Ну, что ж, спасибо за умело и увлекательно написанный роман-странствие, включающий перечень городов, музеев, отелей, вин, изысканных блюд!..». Но мало ли такого увлекательного чтива появилось в последние годы в виде книг, разворотов в глянцевых журналах?
А состязаться молодой писательнице с авторами «Писем Асперна» или «Смерти в Венеции» в описании волшебного города — напрасный труд. Да она на это и не претендует. У ее героини своя Венеция и своя забота.
Есть в этой книге под блеском материальной состоятельности, возможности загадывать и исполнять дамские прихоти и желания, нечто задевающее, как некая заноза, не отпускающее читателя. Некий нерв. Это бесприютная душа героини. И чем благополучнее тело, чем большие возможности открываются в будущем — в благоустроенной, улыбчивой, источающей изысканные запахи Европе, — тем больше сопротивляется этому неприкаянная душа Лили.
Собственно, повесть — это монолог, исповедь героини Светланы Хмельковской, обращенная к самой себе. «Оргазм души», по ее же определению. Кстати, эта формула, удачно найденная автором, относится и к восприятию красоты, искусства.
Обласканному европейским комфортом телу в неравном поединке противостоит мятущаяся мысль героини, устремленная и пребывающая там, дома, где неулыбчивы прохожие, где грубости больше, чем холодноватой учтивости, где она обречена на житейские заботы, еще более унизительные после европейской устойчивости и уверенности...
Но там, дома, — мама, там единственные в мире подруги. Там родной город с его запахами моря, акаций, воспоминаниями детства.
Там единственная и горькая любовь...
Человек, обладающий правом выбора, свободен.
Но как мучительна свобода выбора! И если бы только между поединком тела и души. А тут еще и тело начинает сопротивляться, не хочет обладания чужим человеком, чужих объятий, чужих ласк, официально узаконенных, дающих единственную возможность остаться в европейском благополучии...
Что же так неймется этой привлекательной и благополучной женщине? Что разрывает ее между двумя мирами — своим, неухоженным, беспокойным, с житейскими проблемами, с неуверенностью в завтрашнем дне, и европейской налаженностью бытия, с рассчитанным на годы вперед порядком, уверенностью, стабильностью?
Что выберет она, в конце концов, — свой дом или огромный ухоженный, но не ставший для нее родным отчужденный мир?..
Я взял в руки рукопись первого в жизни романа Светланы Хмельковской, открыл наугад, и мне захотелось прочесть всю, от первой до последней страницы.
Захотелось увидеть эту рукопись книгой. Первой книгой Светланы Хмельковской.
И пожелать и книге, и ее автору успеха.
Евгений Голубовский
Тихий всплеск — весло мягко выскользнуло из воды. Лиля смотрела на блестящие капли на черном влажном дереве. Какое-то время лодка плыла без помощи весел, угадывая желаемое направление. Издалека доносились песни гондольеров. Вскоре они завернули в переулок, где город уже почти не издавал звуков. Закат скользил по окнам домов, солнце уже окунулось в море, весла в избытке черпали его. Но несмотря на то, что солнце плескалось, отражаясь, затапливало темную воду, несмотря на то, что она, казалось бы, поглотила столько тепла, — отдавала только сырость, холодом тянуло со дна лодки. Город осторожно вечерел...
— Куда теперь, синьорина?
— Остановитесь здесь.
Лодка мягко коснулась угла дома и слегка развернулась в сторону. Часы на Сан-Марко пробили шесть. Их звон был слышен и здесь, хотя они находились достаточно далеко от центра. Лиля намеренно избегала шумной, затопленной туристами площади. Она выходила туда ночью, когда толпы туристов увозили катера-такси и гондолы. Бесконечно щелкающие фотоаппаратами японцы, похожие друг на друга и оловянных солдатиков, грустные маленькие китайцы, одетые в неизменные шорты и кепки европейцы, толстые галдящие американцы. Они растаскивали этот город по частям, оставляли на его древних стенах отпечатки жадных взглядов — чужое удивление красоте и гармонии, которой уже почти не существует в мире. Их было слишком много, они заполняли собой узенькие улочки и мостики, вываливались из гондол, город обессиленно глотал новые и новые порции туристов, пытаясь более равномерно разместить их — пустить в плавание по своим артериям. Но они упорно концентрировались у сердца — Дворец дожей, Сан-Марко. Неизменные пакетики с кормом для ошалевших от количества людей и еды голубей, которые поведали уже, очевидно, всем птицам мира, что здесь обычно творится. Это была не ее Венеция.
Взяв лодку, она старательно избегала Гранд канала и плыла, несмотря на недоумение, а иногда и протесты гондольеров, далеко-далеко по узеньким каналам, заглядывая в окна домов. Иногда солнце золотило только их крыши. В глубине, в образовавшемся колодце, царила чарующая тишина. Лодка останавливалась, медленно вращаясь на месте. Лиля куталась в плед, сжимая путеводитель в руке. Гондольер не спорил с синьориной, не пел и не докучал рассказами стандартных историй. Он ждал. Она медленно пила этот город, и он, как хороший коньяк, разливался по ее телу, оставляя приятное тепло, отпуская тиски сковавшего тело обруча забот, тревог, беспричинной или обоснованной тоски и неудовлетворенности. Он входил в нее, заставляя учащенно биться сердце, нежил, как руки умелого мужчины, обволакивал своим теплом, и она охотно растворялась в нем, отдавалась ему. Городу. Мужчине. Ему.
Окна устало обратили к ней свои темные проемы. Они вошли под мост, Лиля закрыла глаза, она успокаивалась и оттаивала здесь, приходила в гармонию с самой собой — ощущение, которое можно постичь только в полном одиночестве в чужом далеком городе.
Приехать сюда одной, не будучи связанной работой, ограниченной временем, терзаемой муками совести по поводу не осмотренного «всего» списка достопримечательностей, обремененной влюбленными в нее мужчинами с их навязчивым заглядыванием в глаза; или тем, для кого она снимала бы здесь звезды с неба и кидала их к его ногам, дарила этот город, была бы гидом, организатором, переводчицей и любовницей, старалась бы быть умной, остроумной, сильной и всегда на уровне (сочетание всего этого напрягает не только мужчин). Так вот, идея приехать сюда одной давно занимала ее, превратилась в желаемую цель и страсть. И вот она здесь. И без никого. Она получала все удовольствие сама, тратила деньги с бешеной скоростью и расточительством и смеялась этому, как напроказничавший ребенок.
Экономные до тошноты немцы убирались отсюда до наступления сумерек, чтобы переночевать на побережье в 50 километрах от Венеции. Да, это было разумно. Но это не к ней. Они сбегали с этого праздника, не вкусив и не выпив его по-настоящему, чтобы трезвыми проснуться на следующее утро.
И тогда этот город оставался ей. Она не просто прикасалась к этому празднику, она жила в нем. Она выходила в город под утро, когда он уже оправлялся от потока людей. Ветер сдувал прикосновения тысяч чужих рук к перилам мостов, вода смывала следы чужих восторгов с камней домов. Город жил своей жизнью. Он устало присаживался на ступеньки перед храмом, переставая быть дорогой игрушкой в руках избалованных красивым туристов. И тогда она выходила почувствовать его, посочувствовать ему, поговорить и послушать. Чтобы утром вернуться в состоянии усталой расслабленности, опьяненной морем его запахов и ощущений — звуков в это время почти не было. Вернуться в свой дорогой отель с маленькой комнаткой. Абрикосовый цвет стен, старинные картины на стене, первые лучи солнца на еще не расстеленной кровати. Спать я здесь не буду. Для этого есть другие города.
— Извините, синьорина. Время подходит к концу, а нам еще нужно вернуться к мосту Вздохов.
— Что ж, везите.
Лиля поежилась, стало довольно прохладно. Все-таки уже сентябрь. Любимый месяц. Лето — потрясающее, которое невозможно не любить и просто так, без аргументов, — закончилось. Но за ним начинается эта чарующая сказка, когда спадает жара, разъезжаются пресловутые туристы, люди забиваются в свои ячейки, занятые работой и учебой.
Начало месяца обычно слегка пугает холодами. Но ты, затаившись, ждешь своего часа. Да, достаются теплые вещи, ты тоже включаешься в другой ритм жизни и работы, но все это — видимость. Ты не прячешь купальник и пляжное полотенце, ты оставляешь лазейку в графике работы, чтобы, когда вернется Оно, — ускользнуть туда, в Него. Что это? Все-таки лето? Бабье лето? Нет, это не лето, это время — когда еще все возможно. Это сентябрь.
В ее родном городе это всегда самый прекрасный месяц, он хорош, оказывается, и в других городах, поэтому всегда стоишь перед дилеммой: уезжать или нет в это чарующее время; или что-то пропустишь там, или что-то не уловишь здесь. Золотая паутина в звенящем прозрачном воздухе, спешность неяркого солнца, особый шум осеннего моря. Нет, это все-таки там, дома. Здесь по-другому. В этом году она успела насладиться сентябрем у себя и успеть еще сюда, где теплее, где можно поймать еще кусочек лета, еще кусочек счастья.
Вполне закономерно, что я познакомилась с Ним в конце сентября. В этом месяце в воздухе слишком большая концентрация счастья, и я слишком открыта каждой клеточкой своего тела для его восприятия. Поры жадно впитывают, душа обнажена и готова, каждую секунду готова к чему-то: страсти, чувству, любви... У меня пониженный иммунитет в этом месяце, надо быть впредь осторожной. Хотя о чем это я? О какой осторожности? Пусть будет еще, я согласна, я готова, мне не жаль себя.
Они подплыли к мосту. Итальянец помог ей выбраться из гондолы, она расплатилась, он улыбался, приглашая приходить еще и именно к нему, если синьорина пожелает остаться в этом городе и захочет еще покататься.