Нелегко умирать. Но такая смерть прекрасна, как вечная жизнь.

Александров с тревогой взглянул на часы. До выхода в поиск осталось сорок минут, а Редков все не возвращался. Уж не стряслось ли с ним чего-нибудь?

Маленький широкоскулый карел был во взводе на все руки мастером. Тридцать лет жизни в северокарельских лесах приучили его небольшое сильное тело к суровым морозам. Таежный лесоруб и охотник, он чувствовал себя в лесу как дома. В любую непогоду он чутьем угадывал дорогу и заменял взводу и компас и карту. На войну он пришел из запаса и принес в суровые финские леса вместе с таежными повадками жгучую неистребимую ненависть к шюцкору. Давно, в тысяча девятьсот двадцать втором, налетела шюцкоровская банда на бедную пограничную карельскую деревушку и живьем сожгла вместе с избой отца, члена сельсовета, мать и двух младших сестер Редкова. Закроет Редков глаза и видит: пылает в ночи, стреляя головешками, черная отцовская изба. Небо над избой красное, и сугробы вокруг избы красные. Простоволосый белоголовый мальчуган в валенках на босу ногу, зарывшись в красный сугроб, глядит неподвижным, как у покойника, взглядом в ревущее пламя и слышит, как, замирая, доносятся из страшного костра родные, перехваченные мукой голоса...

Александров закурил папиросу. Задумался. И вдруг представил себе: лежит Редков на лесной поляне, широко разметнув руки, лицом к небу, а на светлые ресницы иней падает... Нет, не может быть!..

Проскрипели лыжи. Дневальный у землянки шепотом спросил пропуск... Никак вернулся?.. Едва Александров успел подняться с нар, как в землянку ввалился Редков.

— Задание выполнено, товарищ младший лейтенант. — Редков снял маскировочный халат и стал стряхивать с него снег. — Надо бы лучше, да нельзя. Выполз я на ихнего часового. Прямо чуть не под ноги ему. Лежу, не ворохнусь. Стрелять — обидно, тревога поднимется. Так уползти — близко, услышит. Часа полтора и вылежал в сугробе, как бревно. Он стоит с ноги на ногу переминается. Кашляет в рукав. Холодно — терпенья нет. Слышу: кричит часовой «Сейз!» и пропуск спрашивает. Я думал: он меня приметил, собрался уже гранату метнуть. Но оказывается, сменять часового пришли. Пропуск сказали. А пока они тары-бары разводили, я нырком по снегу отполз и — тягу сюда...

— Так, значит, вы пропуск узнали?..

— Узнал, товарищ младший лейтенант.

— Вот это здорово. Молодец вы, Редков. Давайте обогрейтесь у печки. Дневальный, поднимайте людей!.. Редков, а вы хорошо по-фински говорите?

— Как они говорят, так и я говорю.

— А если большой разговор придется вести?

— И большой разговор можно.

— А если вы будете командиром взвода ихних разведчиков?

— Как это, товарищ младший лейтенант?

— А вот так: взвод ваш из лапуасского батальона. Ходил на нашу сторону в поиск. Подзаплутал. Вышел в расположение соседей.

— Надо обдумать. Может, и выйдет.

— Думайте, думайте... Пришли, с часовым встретились. Столковались. Узнали, какая там часть стоит. Спохватились, что именно командиру той части у вас пакет есть, срочный, секретный, в собственные руки. Ну?..

— Есть, товарищ младший лейтенант. Если надо, можно попробовать.

— А если не поверит, прикладом его по лбу — «язык» будет, и то хлеб.

Александров вышел из землянки. Разведчики толпились под соснами, подгоняя лыжи, вполголоса переговариваясь.

— Готовы?.. Вот что, товарищи. Задание нам — разведка боем. Редков подслушал финский пропуск. Попытаемся спектакль егерям устроить. Каски оставить в землянке. Халаты запахнуть хорошенько, чтобы пуговицы советской не видно было. Марлевые наличники спустить и не поднимать до команды. Оружие и гранаты держать наготове. И молчать. Мы — финская разведка. Командует взводом Редков, а вы около меня держитесь. Без моей команды ничего не делать. Открывать огонь по моему свистку. Понятно?..

Обошел строй разведчиков. Все в порядке. Стоят готовые к выходу — все белые, как привидения. Поди различи их, какой они армии. Подошел к Редкову. Оглядел с головы до ног. Спохватился:

— Чуть не проморгал! Нельзя вам в валенках. Давайте-ка сменимся.

Сел на пень, стянул с ног желтые финские офицерские пьексы. Отдал Редкову в обмен на валенки.

— Пошли!..

Ночь выдалась мутная, беззвездная. Редкими хлопьями падал снег. Хорошо пригнанные и смазанные лыжи скользили ходко, почти бесшумно.

В который раз отправлялся взвод в ночную разведку, а опять все по-новому.

Миновали передний край своих. Снежные окопы между деревьями. Часовые в тени. Молчаливые замаскированные «максимы», застывшие темными пятнами между присыпанных снегом веток.

Кончился нахоженный, расчерченный лыжнями снег. Впереди — белая целинная простыня, рыхлая, неисхоженная. Лыжи головных глубоко уходили в рассыпчатую снеговую толщу. Тихо. Только где-то слева, далеко в лесу, потрескивали редкие винтовочные выстрелы.

Поднялись на высотку, густо заросшую молодым сосняком. Редков замедлил шаг, прошептал Александрову:

— Приготовиться надо. Сейчас спустимся под горку, и часовой будет...

На ходу вытянулись тремя цепочками, по отделениям. Редков вырвался вперед и широко зашагал под гору.

Достигли дна лесного оврага. Стали подниматься вверх. И вдруг над головами прозвучал хриплый, глухой окрик:

— Сейз!

Замерли, как пригвожденные к снегу. Сивков инстинктивно опустился на левое колено, прилаживая «Дегтярева» для стрельбы. Секундная пауза, и за деревьями знакомый голос Редкова негромко проговорил по-фински:

— Свои, свои, что ты орешь!..

— Руки вверх, подходи один, говори пропуск! — скомандовал часовой.

Александров слышал, как заскрипели лыжи Редкова, шурша на подъеме по черствому снегу.