Однако меня это не утешало. Дождь барабанил все громче. «Интересно, где Миранда?» — подумал я. Она не вернулась после занятий, и я пошел ее искать. Возле комнаты, где она порой играла, я услышал чей-то голос:

— Да не расстраивайся ты так, Миранда!

Я заглянул в щелку. Перед большим камином, обнявшись, сидели несколько девочек и смеялись над Мирандой. Она устроилась чуть поодаль, уткнув подбородок в колени.

— И все равно, — мрачно заявила она, — вы делаете это не так!

— Тогда покажи нам сама! — воскликнула одна из девчонок.

Миранда прикусила губку, встала (у меня дрожит рука, когда я это пишу) и изобразила, как я пробую пищу. Эрколь был не так талантлив, как она, к тому же Миранда знала обо мне такие вещи, о которых я сам не подозревал. Показав, как я жую (ее подружки чуть животики не надорвали), она принялась рассматривать свое горло в зеркальце. Она кашляла, рыгала, а потом сунула пальцы в рот, вытаскивая якобы застрявшую между зубами крошку, как я частенько делал, вернувшись после очередной трапезы в нашу спальню. Миранда передразнивала меня с величайшей серьезностью, корча гримасы, облизывая губы, ворочая языком и ковыряясь в зубах с таким видом, словно пыталась найти там золотую жилу, причем все ее жесты были исполнены точности и изящества. Одна девчонка так смеялась, что даже описалась.

Неожиданно Миранда посмотрела в мою сторону. Когда мы встретились взглядами, она прекратила кривляться и стремглав выбежала из комнаты. Подружки помчались за ней — а я отвернулся лицом к стене, чтобы они меня не узнали.

Позже я спросил, зачем она строила из меня дурака.

— А как, по-твоему, я себя при этом чувствую? — заявила она.

Я понял, что она имела в виду. Увы, я был всего лишь дегустатором.

— У меня никогда не будет приличного приданого!

Мне хотелось рассмеяться, но смех застрял у меня в горле. Я так старался воспитать Миранду как настоящую принцессу, что теперь она стыдилась меня. Сдержавшись, чтобы не ударить ее, я отправился в комнату Эрколя.

— Если ты пришел просить, чтобы я не передразнивал тебя, — сказал он, усевшись в маленькое кресло, которое сам смастерил, — прости, но я не могу. Бог наградил меня даром, который нравится Федерико. Будь у тебя такой талант, ты бы тоже мог смешить герцога.

Я наступил себе на ногу, чтобы не пнуть его кресло и не свалить гаденыша на пол.

— Ладно, — сказал я. — Но ты должен делать это правильно.

— Я все делаю правильно! — с жаром воскликнул он.

— А Федерико думает иначе. Я стою прямо за ним, так что мне все слышно.

— Что слышно? — нахмурился Эрколь. — Что ты такое услышал?

Я прикинулся, что мне трудно это объяснить. Мне хотелось так разжечь его любопытство, чтобы оно затмило ему рассудок.

— В общем, я нечаянно подслушал…

— Что? — взвизгнул он своим писклявым голоском.

— Федерико считает, что ты играешь не так смешно, как раньше. Он думает, что твои движения должны быть более выразительными и гротескными.

Эрколь задрал нос, и так уже направленный к потолку, и подозрительно посмотрел на меня.

— Федерико сказал, что мои движения должны быть более выразительными и гротескными?

— Вот именно. Я решил сообщить тебе. Ведь если ты не сумеешь угодить Федерико…

Больше мне ничего говорить не пришлось.

В следующий раз, когда Эрколь давал свой спектакль, он жевал и размахивал руками, словно в лихорадке. Никто не смеялся. Нижняя губа Федерико упала на подбородок. Эрколь так перепугался, что схватил свой барабанчик и ни с того ни с сего принялся в него стучать.

— Что ты делаешь? — взревел герцог.

— Ваша светлость, — промямлил карлик, — вы же говорили…

— Что я говорил? Отвечай!

Однако Эрколь совершенно растерялся и не знал, что ему делать.

— Надеюсь, это поможет тебе вспомнить! — рявкнул Федерико и швырнул в него миску супа, а за ней — несколько ножей, ложек и ломтей хлеба.

Эрколь свернулся на полу калачиком.

— По-моему, его надо повесить, — громко заявил я. — Господь даровал ему талант, а он зарыл его в землю.

— Заткнись, — буркнул Федерико.

Но я и не собирался продолжать. Я знал, что Эрколь больше не будет надо мной измываться, да и другим неповадно будет. Однако Господь еще не закончил свои испытания, и худшее было впереди.

Вторая зима, проведенная нами во дворце, выдалась очень холодной. Мела метель, на дворе и на городских улицах высились сугробы. Дети лепили из снега птиц и львов. Томмазо как-то слепил волка, сидящего на задних лапах. Вместо глаз он вставил ему окрашенные шафраном миндальные орехи, а вместо языка — кусочек кожи. Томмазо хотел, чтобы Миранда посмотрела на его творение, но она отказалась, сославшись на то, что ей надо читать Библию.