Мой доктор — молодой парень по имени Клэнси — сказал, что на самом деле мне крупно повезло, поскольку мой обидчик порезал лишь внешнюю яремную вену, а не внутреннюю и уж тем более не сонную артерию. Правда, в то время я слышала только странные слова «яремная вена» и что она повреждена. Доктор Клэнси пояснил: «Внешняя яремная вена обеспечивает приток крови от головы и лица, а внутренняя вена связана с притоком крови от головного мозга. Именно поэтому ты не потеряла сознание, когда он нанес удары ножом. И очень хорошо, что тебя сразу же доставили в нашу больницу. Ты была тогда в состоянии шока от большой потери крови. Держу пари, что сейчас твоя голова звенит от боли и напряжения».

В голове действительно стоял звон, но я не обращала на него никакого внимания. Еще до потери сознания я успела заметить, как несостоявшийся убийца Текуна Умана приставил ствол пистолета к своему левому глазу и нажал на курок. Он был известен как серийный убийца по кличке Нефритовая Пирамида, оставивший на улицах Нэшвилла немало трупов, пока наконец не покончил с собой. При этом он чуть было не убил и меня. Вместо этого он выстрелил себе в глаз, и теперь я никак не могу забыть его окровавленное лицо и гулкий звук падения его тела, которое рухнуло на пол, как мешок с камнями. Я всеми силами пыталась отвернуться от страшного воспоминания как в буквальном, так и в переносном смысле, пока жуткая боль не напомнила, что мне не следует поворачивать шею.

Я подождала, пока мама выйдет из дома вместе с моим сыном Серхио, а потом стала снимать бинты. Когда она уходила, я специально закрыла глаза.

— Voy donde Marina, [4] — сказала она на прощание, имея в виду Марину Такерию, которая работала продавцом в супермаркете «Гроссери март» в Нэшвилле, на Ноленсвилл-роуд. — Говорят, что скоро пойдет снег, поэтому надо запастись продовольствием. — Конечно, она хотела купить побольше селедки, бобовых, риса, помидоров, всевозможной зелени, а также какой-нибудь компакт-диск с музыкой в стиле norteno, [5] которые донья Марина великодушно оставляла для моей матери. — Надеюсь, ты хорошо себя чувствуешь?

— Да, все будет нормально, — ответила я, не открывая глаз. — Ты не могла бы прихватить немного бурбона?

— Que es bourbon? [6]

— Виски.

— Какое именно?

В голову пришло первое название, которое я помнила еще со времен колледжа.

— «Уайлд терки». На этикетке изображена большая птица.

— Ay, el chompipe, [7] — улыбнулась она. — Думаю, папа одобрил бы твой выбор.

Он действительно любил этот сорт виски, как, впрочем, и моя сестра Каталина, которая частенько прикладывалась к нему в подростковом возрасте.

Мама не возражала против того, что я пью. И уж тем более не могла связать это с теми лекарствами, которыми меня сейчас пичкали. А я могла. Бурбон и кодеин — прекрасная комбинация.

Мне хотелось остаться одной в доме, когда нужно будет снимать бинты. Очень не хотелось пугать сынишку. Серхио было три годика, а точнее сказать, через неделю будет четыре. Он дважды навещал меня в больнице, но оба раза был страшно напуган тем, что там увидел. Конечно, он испугался не меня, а бинтов на моей шее, которые бросались в глаза. При этом он практически не разговаривал со мной, и только мама заставила его подойти ко мне поближе и поцеловать меня в щеку. Затем он снова отпрянул назад и прижался к бабушке.

Я тоже была испугана. У меня имелись основания для страха, связанные с игрой во «фрисби», в которую мы играли с Каталиной, когда мне было двенадцать лет, а ей — шестнадцать. Я бегала босиком в тот день. Каталина запустила злополучный диск, а я помчалась за ним, запрокинув голову, и неожиданно со всего маху напоролась на высокий бетонный бордюр с острыми краями. На ноге образовалась глубокая рана, из которой тотчас хлынула кровь. Каталина бросилась ко мне, подхватила на руки и понесла в травматологический пункт, разрываясь между противоречивыми чувствами — жалостью к своей младшей сестре и злостью по поводу того, что я залила кровью пол в комнате. «Я только что пропылесосила ковер. Ay la gran puchika!» [8] — причитала она дрожащим от страха голосом. Моя голова лежала у нее на плече, и я отчетливо ощущала под своей левой рукой ее упругие груди (которые всегда были больше, чем мои). Я сказала, что нет никакой надобности нести меня на руках, я в полном порядке и могу передвигаться сама, хотя на самом деле во всем теле чувствовалась слабость, словно я засыпала.

Доктор быстро наложил мне четыре шва, и вскоре я забыла об этом происшествии, превратившемся в одно из многих детских воспоминаний.

Однако самое ужасное началось потом, когда рана стала постепенно заживать. Когда мама снова привела меня к доктору, он снял бинты и обнажил заживающую рану. Какое-то время мама оторопело смотрела на мою ногу, а потом испуганно прикрыла губы рукой. «Ay jodido! [9] — тихо простонала она. — Что случилось?»

Рана казалась какой-то вспученной, деформированной, словно ткани неправильно срослись. Возможно, это была какая-то инфекция, а то и гангрена. Однако в области большого пальца на ноге не чувствовалось никакой боли, он не выглядел ни зеленым от гноя, ни почерневшим. Более того, он был твердым и совершенно не походил на больное место. Края раны были слегка вывернуты наизнанку и напоминали округлившийся шрам.

Сначала доктор ничего не сказал. Он просто попросил пошевелить пальцем, что я и сделала, не ощутив абсолютно никакой боли. Он радостно просиял и сказал, что я совершенно здорова.

— Да, но как же этот ужасный шрам? — поинтересовалась мама.

Доктор покачал головой, будто понимая ее озабоченность, но явно не желая придавать этому событию сколько-нибудь серьезного значения.

— Это называется келоидный шрам, — пояснил он. — Некоторые люди даже гордятся такими, хотя мы не понимаем, что тут хорошего. Подобные шрамы можно часто увидеть у людей самых различных этнических групп. Вы ведь мексиканка, не так ли?