Антон почувствовал ясность нового выигрыша. Терка не закончена, но фишка в его руках.

Он посмотрел на нотариуса, который трясущимися руками рылся в ящике рабочего стола, почему-то выставленного из кабинета в холл. И так же ясно понял: он все равно сделает то, для чего пришел. Селезнев – труп.

Усилием воли Антон тормознул руку, вновь поднявшую «демократизатор». Посмотрим сначала, что за финт выкинула эта мразь. А потом ляжет. Прямо на свой стол. Забрызгав его мозгами.

Армейский ПМ, пятнадцать лет назад похищенный в Таджикистане со склада 201-й дивизии, последние семь лет лежал в столе нотариуса Селезнева. Заряженный, с досланным патроном в стволе и снятым предохранителем. Патрон основательно залежался, пистолет мог дать осечку. Но сработал. Да так, что Антон Рожкин даже не успел понять, что убит.

Нотариус брезгливо взглянул на труп. Всю жизнь он презирал тех, кто косит под оху… крутых. Таких вообще нет. Во всяком случае, он, Александр Селезнев, пока что не встретил человека сильнее или умнее себя. Хотя понтовались с ним многие. Вот этот, например. Или вчерашние лохи… Эта девка черноволосая… да хер с ней…

Он мощным пинком перевернул тело. Вложил в мертвую руку ПМ, крепко сжал рукоять чужой холодеющей кистью, резко вырвал и кинул под стол. Оценил собственную работу – расплывающееся пятно слева на груди. Он знал, что если доберется до оружия, то уложит с первого выстрела. Спортивная стрельба была единственной настоящей страстью Александра Никифоровича последние сорок два года.

Селезнев вернулся за стол, пододвинул кресло и устало опустился в него. Минут пять он сидел, опустив на ладони окровавленную голову. Потом резко вскинулся, взял со стола мобильный, набрал шаболовский номер и жалобно простонал:

– Дежурный по Управлению? Говорит Александр Селезнев… Нотариус… Нападение на мою квартиру. Произошло убийство… В порядке необходимой самообороны. Записывайте адрес.

Ученый посмотрел на Лесю.

Все тот же остановившийся взгляд, апатия, равнодушие. Лишь на мгновение вчера оживилась, когда узнала, что Антона больше нет. Молча дослушала до конца рассказ Отвертки, кивнула и, так и не произнеся ни слова, отвернулась к стене. Он не знал, спала ли она эту ночь, – не решался подойти, прикоснуться, тем более что-то спросить. Ее как будто окружала какая-то невидимая, но непроницаемая завеса, преодолеть которую не смог бы ни один человек.

Беседовала ли она с Джоном и Антоном где-то там, куда живым дороги нет, или просто отключилась от мира, только Ученый знал наверняка – в эту ночь в этой жизни ее не было… На диване всю ночь пролежала лишь бренная оболочка, не имеющая никакого отношения к его жене. Его Леся ушла. То ли в цветущие сады Шамбалы, то ли в пылающий ужас ада.

Вернулась? Нет. Значит, надо вернуть.

А что я ей скажу? Что тут вообще можно сказать? Никакими словами Джона не вернешь. А утешения?.. Пустое это дело.

Хоть бы она, как вчера, разозлилась, взбесилась. Ну просто закричала, заплакала, в конце концов.

Он прошел в кухню, наскоро приготовил кофе. Вернулся. Присел на край дивана, легко коснулся острого плеча, пробежал пальцами вдоль руки. Вверх-вниз. Снова вверх. Провел по спутавшимся волосам.

Никакой реакции.

И тогда он начал рассказывать.

– Ты что, Эдик, летишь? – Николай Николаевич мечтательно заглядывал Отвертке в глаза, потягивая капучино.

– Я механику не могу понять. – Эдик перевел взгляд на Стерхова. – Что и как сделано будет? На что, Коля, десятка ушла? Ты понимаешь? Я – нет.

– Нет, я охреневаю от тебя, Самарин. – Уважаемый майор милиции не то чтобы злился, но явно начинал скучать. – Что вообще с тобой сегодня? Может, по буквам объяснить?

– Это не сегодня. Это вообще. Я в ментовские мульки не въезжаю. Объясни механику.

Николай Николаевич звякнул чашечкой о блюдечко и выразительно посмотрел на Ученого:

– Может, вы сегодня в интеллектуальной форме? Разъясните нашему другу. Тупит ведь человек, как на прогаре.

Стерхов не успел ответить, как майор заговорил снова:

– Ты, наверно, думаешь: зря, мол, сюда пришел, надо было другую фирму искать? Ну и искал бы дурака в другом ауле, мне бы гемора меньше. У меня, мля, жопа-взрывы, весь зад в мыле, а я сквозь глухарь твой продираюсь, за одну уважуху, считай…

– Уважуха теперь десять тонн уев стоит?! – дернулся Отвертка.

– Да сиди ты ровно. Какие мелочи, юноша. Вы безжалостно унижаете меня такими напоминаниями. Следующего такого унижения я не вынесу. Придется оставить вас вдвоем расплачиваться за мой кофе. Вам это надо? – Майор повернулся к Ученому.

– Давайте, Николай, ближе к делу, – глухо проговорил Стерхов.

– Все дело в вас. Точнее, в злобном профессоре Мориарти по кличке Самарин. Не беспокойтесь, сейчас перейду к делу. Самарин, кругом! Еще чашечку капучино!

Отвертка напрягся. Ученый чуть заметно кивнул. Эдик испепеляющее взглянул на майора, но все же двинулся к стойке.

Николай Николаевич перегнулся через столик и заговорил, в упор глядя на Михаила:

– Главное, без нервяка. Сделано то, что возможно, – не больше, но ни на грамм не меньше. Акций автоцентра вам никто теперь не вернет, хоть бы сам ВВП указ подписал. В капитализме живем – частная собственность, свобода сделок… Эмиссию акций органы МВД отменить не вправе. Вновь открывшихся обстоятельств, могущих привлечь внимание правоохранительных органов, по данной ситуации нет.