— И это все счистят?

— Наверно!

— Жалко! — вздохнул он, — там лежать днем хорошо на солнышке!

В памятной им квадратной башне, несколько выступающей из стены, пролаз в подвал был замазан уже накрепко. Пыляй указал мне на следы вставных кирпичей, сказал коротко:

— Вот тут вот.

Аля улыбнулась набежавшим на его лицо сумрачным теням, побеждая их смехом:

— А как мы отсюда выползли, помнишь?

Она засматривала в его глаза так долго, так настойчиво, что он был вынужден улыбнуться в ответ.

— Я все помню!

— И я! — многозначительно ответила она.

Мы обошли кругом угрюмые стены башни; из древних кирпичных щелей ее росли травы и в бойницком, наглухо заваленном камнем окошке цвел полевой шалфей.

Затем, помолчав, вернулись тем же путем к мосту. Отсюда восстановленная во всех своих каменных деталях средневековая крепость казалась грозной по-прежнему и величавой, как встарь.

Ребята загляделись на нее отсюда. Пыляй должно быть запоминал ее контуры, чтобы повторить их на дереве. Они стояли рядом, опираясь более на руки друг друга, чем на чугунную решетку набережной, и в нежном внимании их друг к другу, в страстно оберегаемой ими дружбе, чувствовал я начало другой повести, о которой может быть еще расскажет кто-нибудь.

Простившись со мной и отойдя на несколько шагов, Пыляй вдруг вернулся один.

— Вы не забудете про токаря добавить?

— Нет, не забуду. Нет.

Он улыбнулся мне и, догнав девочку, исчез с ней в толпе пешеходов.

Накануне до полночи я читал им историю их собственных приключений, проверяя по их лицам и замечаниям правдивость моего рассказа. Он совпадал, конечно, со всем тем, что от них же самих, в разное время, я узнавал. Я попросил их на утро пройти со мной по памятным для них местам у китайской стены, чтобы видеть своими, глазами последнюю главу моей повести. Эта глава единственная, не прочитанная ими, но оттого она не менее достоверна, как видит читатель.