Я молча ждал.

— Один из моих учеников сидел в прошлом в тюрьме. За вооруженное ограбление, ни больше ни меньше. Я говорил тебе об этом?

Я ответил, что не говорил.

— Боюсь, что наши совместные занятия принесли больше пользы мне, чем ему. Во-первых, я узнал от него, что вопреки тому, что показывают в фильмах о тюремной жизни, тамошние обитатели вовсе не однородная масса. Как и во внешнем мире, там есть богатые и бедные, могущественные и слабые. Богатые и могущественные живут там относительно хорошо — не так хорошо, как жили на свободе, но много-много лучше, чем бедные и слабые. На самом деле они могут получить все, что хотят: наркотики, хорошую пищу, секс, услуги.

Я только поднял брови.

— Ты, должно быть, гадаешь, какое это имеет отношение ко всему остальному, — кивнул в ответ Измаил. — А дело тут вот в чем: мир Согласных — одна большая тюрьма, и за исключением горстки Несогласных, рассеянных по планете, вся человеческая раса оказалась в этой тюрьме. За последнее столетие все сохранившиеся Несогласные в Северной Америке были поставлены перед выбором: быть истребленными или согласиться на заключение в тюрьме. Многие выбрали заключение, но мало кто из них на самом деле сумел приспособиться к такой жизни.

— Да, похоже на то.

Измаил уставился на меня больными слезящимися глазами.

— Каждая хорошо управляемая тюрьма, естественно, должна иметь собственное производство. Уверен, ты понимаешь почему.

— Ну… это помогает чем-то занять заключенных, наверное. Отвлекает их от мыслей о скуке и бессмысленности их жизни.

— Да. Можешь ты сказать мне, чем является ваше собственное?

— Тюремное производство? Сразу не соображу, хотя это должно быть что-то очевидное.

— Совершенно очевидное, сказал бы я.

Я немножко подумал.

— Поглощение мира.

Измаил кивнул:

— Угадал с первой попытки.

— Между теми, кто находится в ваших тюрьмах для преступников, и обитателями культурной тюрьмы есть одно важное различие. Первые понимают, что распределение богатства и власти внутри тюрьмы не имеет никакого отношения к справедливости.

Я озадаченно моргнул, потом попросил его объяснить.

— Кто из заключенных в вашей культурной тюрьме обладает властью?

— Ну… Мужчины. В особенности белые мужчины.

— Да, правильно. Но ты должен понимать, что эти белые мужчины именно заключенные, а не тюремщики. Несмотря на их силу и привилегии, несмотря на то что они властвуют над всеми в тюрьме, ни один из них не имеет ключа, который отпер бы ворота.

— Точно. Дональд Трамп может позволить себе много такого, чего не могу я, но выйти на свободу из тюрьмы он, как и я, не в силах. Но какое отношение все это имеет к справедливости?

— Справедливость требует, чтобы и другие люди, а не только белые мужчины обладали властью.

— Да, понятно. Но что ты хочешь сказать? Что это неверно?

— Неверно? Конечно, это верно, что мужчины — и, как ты говоришь, белые мужчины — заправляли в тюрьме тысячи лет, может быть даже с самого начала. Конечно, верно, что это несправедливо. И конечно, верно, что власть и богатство в тюрьме должны перераспределиться поровну. Однако следует отметить, что для вашего выживания как расы самое важное не перераспределение власти и богатства внутри тюрьмы, а разрушение тюрьмы как таковой.

— Да, мне все понятно. Но не уверен, что многие другие люди это поймут.

— Не поймут?

— Нет. Для политически активных людей перераспределение богатства и власти — это… Не знаю, как найти достаточно сильное выражение. Идея, время которой пришло. Святой Грааль.

— И все-таки разрушение тюрьмы, созданной Согласными, — общая цель, которую примет все человечество.

Я покачал головой:

— Боюсь, что эту цель не примет почти никто. Белые и черные, мужчины и женщины — все люди нашей культуры хотят только одного: получить как можно больше богатства и власти в тюрьме Согласных. Им безразлично, что это тюрьма, и им безразлично, что Согласные уничтожат мир.

Измаил пожал плечами.

— Ты, как всегда, смотришь на вещи пессимистично. Возможно, ты прав. Я, впрочем, надеюсь, что ты ошибаешься.

Хотя мы проговорили всего около часа, Измаил выглядел совсем измученным и вялым. Я осторожно заговорил о том, не пора ли мне уйти, но его явно занимала еще какая-то мысль.

Наконец Измаил поднял глаза и сказал:

— Как ты понимаешь, мне с тобой больше делать нечего.

Думаю, ударь он меня ножом в живот — ощущение было бы таким же.