Это был один из тех редких людей, которые понимают восторг и уважение, как крылья, приближающие нас к великому, которые везде подмечают следы красоты, не прилагая критики, не ища недостатков и ошибок, или находя их лишь в своих творениях; один из тех, которые являются мучениками своих чувствований, проходят через жизнь непознанными и утешают себя теми сладкими ощущениями, какие предоставляет созерцание величия и красоты. Набожный, ласковый, чуткий, Батрани шел через жизнь в постоянном экстазе, немногого от себя ожидая и готовый принести себя первым в жертву.

Он был среднего роста, седоватый; черные глаза, казалось, были всегда готовы пролить слезы; его глубокие зрачки вечно сияли. Узкий рот улыбался приятной улыбкой; высокий лоб, покрытый морщинами забот и мягкими прядями поседевших волос, мог послужить моделью скульптору. Он ходил робко, несколько сгорбившись, больше молчал; при первом знакомстве вызывал жалость, но в дальнейшем она уступала место искренней дружбе и привязанности. Никто не стоил их больше его; он готов был сто раз пожертвовать собой для неблагодарных и слова не сказать, будучи предан. Батрани женился в Литве на женщине из низшего класса, но замечательной красавице. Еще не старым человеком приехав в Вильно, он встретил в толпе девушку, напомнившую ему Италию глазами, губками и идеальными формами тела. Возлюбленная его Мария, Мариетта (как он называл), была дочерью бедного пекаря из Заречья, испорченная, как единственная дочь, и уже отравленная дыханием города, который не дает сохраниться в чистоте ни старости, ни детству.

Гораздо моложе итальянца, который влюбился уже с седеющими волосами, Мариетта смеялась над ним, презирала, отталкивала, но в конце концов принуждена была выйти за него замуж. Мария имела любовника, который отказался на ней жениться, хотя и был должен; девушка была в отчаянии. Этим моментом воспользовался итальянец и пожертвовал собой, приняв мать и ребенка; он ни словом, ни взглядом не показал ей, во что ему обходится позор ее, позор собственный и их положение в обществе. Люди попросту плевали с презрением на итальянца, не понимая такой жертвы и считая это подлостью. Мария, сделавшись его женой, в железные руки взяла домашнюю власть; она играла мужем, как ребенок мячиком. Пустая болтушка, капризная, как испорченное дитя, гордая своей красотой, она находила, по-видимому, удовольствие в домашнем тиранстве; его спокойствие, послушание, выдержанный характер еще больше ее раздражали. Он все терпел ради любимой Мариетты. Раб в собственном доме, он сгибался под тяжестью труда, унижал себя, принимая самые мелкие заказы, терял имя, лишь бы заработать достаточно для исполнения ее капризов. Странности этой женщины не имели границ; она мстила мужу за любовника, за всех мужчин, которых возненавидела. Батрани в течение нескольких лет совместной жизни ни разу не пожаловался: он глядел в глаза Мариетты и довольствовался этим.

Их жизнь была предметом удивления для соседей, для многих предметом сожаления, так как Батрани, благодаря непонятной привязанности к этой злой, пустой и глупой женщине приносил себя в жертву, унижался несказанно, без всякого за то вознаграждения. У нее в руках было все, она была самодержавной хозяйкой. Мужа и отца своих двух детей (у них было двое, кроме первого, большого любимца Марии в ущерб тем) она не любила, третировала его, как покорного и несносного лакея, в послушании которого уверены. Малейшие домашние неурядицы она ставила ему в вину, словно преступления. Двух детей, родившихся позже, она била, толкала, преследовала, словно чужих; бедный Батрани должен был потихоньку целовать их, так как она заявляла претензии при каждом проявлении его чувств, что он не выносит ее любимца и этим обвиняет ее в глазах всех. Когда заплаканные младшие шли к отцу, он вынужден был уводить их куда-нибудь подальше, чтобы утереть их слезы, утешить и побыть с ними. Старший мальчик, вылитый портрет матери, красивый, как ангел Альбано, но злой, как хорек, гонялся за братьями с хлыстом, без всякого уважения относился к отчиму, жестоко обращался с прислугами и с детства учился быть бессердечным. Родители Марии скончались вскоре, оставив ей в наследство домик и долги; она велела мужу его выкупить, в память юных лет и любовника. Послушный Батрани убивался, стараясь заработать достаточную сумму. Между тем, костюмы Мариетты и ее веселая жизнь поглощали его заработок.

Бедняга сох и мучился, но никогда не жаловался. Он глядел в глаза Мариетты. Если чудом, из жалости или по расчету Мариетта улыбалась ему, Батрани готов был броситься в огонь, продать ради нее душу. Эта улыбка в одно мгновение вознаграждала его за долгие годы ожидания, ругани, гнева.

Таков был художник, к которому собирался ввести Яна Лаврентий Шемяка. У итальянца, кроме него, жены и троих детей, было три прислуги, один лакей и один мальчик. Немногочисленные тогда ученики были приходящими. И в то время, как жена, дети и слуги безжалостно растрачивали заработок итальянца, часто совершенно и понапрасну, он сам ходил в поношенном костюме, постоянно был без денег и даже не имел возможности заработать отдельно, так как жена все брала себе заранее и подсчитывала.

— Это бедный покинутый ребенок, — говорил, понизив голос, Лаврентий художнику, — у него желание работать; может быть, из него получился бы художник, но опекун, поддерживавший его, умер. Ему некуда деваться. Если б вы захотели его взять…

— Когда б я мог! — вздохнул художник. — Но вы сами видите: моя жена, моя любимая Мариетта, такая вечно, бедная, больная и так измучена, нетерпеливая, так не любит чужих, так…

— А может быть, она бы согласилась. Ян бы вам помогал по хозяйству, а потом, подучившись, мог бы помогать и писать.

— О, это нескоро, — ответил ласково художник. — Но подожди, Лоренцо, я пойду к ней, посоветуюсь с дорогой Мариеттой.

Он на минуту задержался, словно обдумывая, а затем решительно подошел к дверям комнаты, где раздавался громкий, пронзительный и сердитый голос возлюбленной Мариетты.

— Ну, чего там? — воскликнула женщина в небрежно наброшенном дорогом, но затасканном платье, с распущенными волосами и сердитым лицом. — Всегда эти несносные мальчишки надоедают моему Мише; вот смотри, пришлось их выдрать.

При взгляде на заплаканных, прижавшихся друг к дружке детей у итальянца на глазах выступили слезы.

— Дорогая моя Мариетта! — сказал он, вздохнув.

— Дорогая моя Мариетта! — повторила, передразнивая, жена. — Да, да, дорогая Мариетта, а она должна убиваться с этими несносными детьми. Почему ты их не сплавишь куда-нибудь?

— Моих детей?!..

— Я не выдержу в этом аду!

— Немного терпения, Мариетта! Терпение!

— У меня нет терпения; ты это знаешь, и не желаю иметь. Только дураки терпеливы, как ты.