Весь вечер прошел в расчетах с кредиторами, в делах и беготне. Между тем Ягуся стонала, мучилась и после шестичасовых схваток еле живая родила ребенка, встретившего свет как всегда плачем. Когда вспотевший Ян входил в комнату, не подозревая ни о чем, ему сказали: "Тише, тише!"

Он проскользнул в комнату с опущенными шторами и увидя Ягусю бледную, в кровати, смотрящую на красного малютку, уже в пеленках после купания, который открывал рот и щурил глазки.

Кто решится описать подобные сцены?

Ян был счастлив и очень жалок: он стал отцом как раз тогда, когда сознал свое бессилие заработать для себя и дорогих ему существ. Дни проводил у кровати, не в силах оторваться от жены и ребенка; время уходило, деньги скоро иссякли, работы никакой не было.

Мамонич ходил сам не свой, молча, пригорюнившись, в отчаянии.

После двух недель, когда Ягуся начинала уже прогуливаться, Ян побежал искать работу. Забежал к Мручкевичу, но здесь встретился лишь с вежливым издевательством. Не зная, что делать, направился к Перли.

На лестнице его встретила Розина, веселая, напевающая и разодетая, как главный алтарь в праздник.

— А! Добрый вечер! Кажется, мужа нет. Чего вы от него хотите?

— От него? Может быть, дал бы мне какую-нибудь работу?

— Как! У вас не хватает?

— Давно уже нет никакой!

— Мой муж собирается писать капуцинский костел в ***. Слава Богу! Буду по крайней мере на время свободна от этого грубияна! Если б вы захотели когда навестить…

— А! Пани! У меня нет минуты свободной!

— А работы нет? — спросила женщина.

— Жена, ребенок…

Розина взглянула на его печальное лицо и с искренним сочувствием воскликнула:

— Действительно, у вас таки ничего нет, как говорят?

— Нет! Даже надежды!

— Это странно! Перли завален картинами, едва может поспеть. Но он, о! Я его знаю! Он ни с кем не поделится, он жаден! Представьте себе, что он жалеет даже для меня, собственной жены!

Дошли до дверей. Здесь к удивлению Розины нашли Перли. Она оставила Яна и побежала к себе, оставляя их одних.

Мысль о Ягусе, о ребенке лишила Яна всякой гордости; он вежливо поздоровался с художником, который чувствовал теперь свое превосходство и надулся вовсю.

— А! Вы хотели бы работать? — медленно проговорил он. — Может быть, я мог бы вами воспользоваться, но есть условия.

Перли, взявшись писать фрески и три большие картины, не знал, как с этим справиться, а главное, как быть со стенами. Больше всего его озабочивали рисунки. Он решил вытянуть из Яна все, что можно, а если б удалось, то приобрести большие образцы, хотя бы на три запрестольных образа.

— У вас есть работа! — воскликнул с увлечением Ян, — а! Как же я вам был бы благодарен, если б вы привлекли меня! Это было бы для меня милость, большая милость: жена, ребенок. В этой стране нечего делать! Так редко бывают заказы.

— Я этого не испытываю, — говорил Перли, — я завален работой.

— Вы очень счастливы!

— А! А вы умеете писать фрески?

— Я делал несколько картин в этом роде в итальянских костелах; имею опыт.

— Как же это делают?

Он стал рассказывать, но когда дело коснулось законов перспективы, потом механического процесса, приготовления штукатурки, быстрого накладывания красок на свежий грунт, Перли увидел, что научиться со слов невозможно.

— Будете мне помогать? — спросил он.

— Охотно.

— Но работа будет считаться моей.

— Как так? — спросил он.

— Так, что вы сделаете, а я подпишу, — ответил бесстыдно художник. — Вы будете только моим помощником.

Не ответив ни слова на это странное предложение, он поклонился и ушел. Розина сбежала по другой лестнице, встретила его внизу и быстро шепнула:

— Без тебя Перли не справится, только держись крепко.

Оглушенный странным предложением продать уже не свою руку, но голову, замысел, славу, он спустился в бессознательном состоянии, выслушал рассеянно совет госпожи Перли и почти шатаясь возвращался домой. С противоположной стороны несся Мамонич, но так чем-то поглощенный, с пылающим лицом, что не сразу заметил Яна. Только при встрече они остановились, узнав друг друга.

— Куда? — вскричал Мамонич, — откуда?

— А! От Перли.

— О! Ты был уже у него? Что тебя погнало туда?

— Я просил у него работы.

— Ты! У него! Это ужасно! И что же он тебе ответил?

— Согласен предоставить, но хочет, чтобы я под его именем…

— О, мерзавец! — воскликнул Тит, сжимая кулаки.

— Куда ты так торопишься?

— Прости меня! Прости, — сказал запыхавшийся скульптор, — у каждого есть свои минуты эгоизма в жизни; у меня как раз такой час. Тороплюсь, бегу, боюсь, чтобы не убежал от меня единственный, может быть, случай. Ты знаешь о моем колоссальном Геркулесе со львом. Это мечта моей жизни… Моя возлюбленная, Ягуся, ребенок, все! Я этим живу. Только что я узнал, что везут через Вильно двух африканских львов, настоящих нумидийских, напоказ в русскую столицу; бегу как сумасшедший посмотреть, просить, добиться, чтоб мне разрешили с них лепить,