Сказал он это без улыбки. За все то время, которое я пробыл с ними, я только один раз видел, как он улыбнулся.

— Добрые дела он, брат, не заберет, а вот необдуманная речь как раз по нем, — сказал мужчина в годах. Пес сидел рядом с ним и слушал каждое его слово. Он хлопнул в ладоши, понукая меня. — Ну так пой, — сказал он.

И я спел для них «Лентен с любовью в город пришла», один на поляне и сначала без аккомпанемента, но затем мальчик начал подыгрывать мне мелодию на тростниковой дудочке, которую вытащил откуда-то.

Когда я кончил, старшой кивнул. Затем он повернулся, пошел к повозке и достал из нее два тряпичных мяча, какие подбрасывают жонглеры — один красный, один белый, — крикнул, чтобы я ловил, и швырнул красный, крикнув и бросив почти одновременно. Я поймал мяч правой рукой, а он бросил белый, на этот раз высоко и настолько в сторону, что мне пришлось сделать два шага, но этот мяч я тоже поймал и удержал. Кто-то сзади подшиб мой левый каблук, когда я еще не обрел равновесие, и я споткнулся, но не упал.

Он кивнул еще раз и сказал остальным, не глядя на меня:

— В движениях он достаточно быстр и точен, хорошо видит в обе стороны и на ногах держится твердо. Голос неплох. Вторым Бренданом он не станет, но, получившись, сойдет.

Эта похвала, хотя далеко не щедрая, была мне приятна — к моему стыду. Но было в нем что-то, какая-то сила духа, вызывавшая у меня желание угодить ему. Быть может, пришло мне в голову теперь, суть заключалась всего лишь в силе его собственного желания. Люди различаются мощью своего хотения. То, чего хотел этот человек, стало его имением и его пищей: едва желание зародилось, он управлял им и питался им. К тому же по своенравности нашей природы то, что меня подвергли испытанию, вызвало во мне стремление преуспеть, хотя я и отдавал себе отчет в греховности самого испытания.

Теперь он поглядел на них и чуть улыбнулся улыбкой, омолодившей его лицо.

— Мы взяли Маргарет, потому что Стивен так хотел, и бродячего пса для Тоби. Так почему бы и не беглого попа, который может пригодиться нам всем?

Он был главным, и все-таки ему требовалось убедить их. Как мне предстояло узнать, все, что касалось их жизни как комедиантов, они обсуждали на равных.

— Его узнают по тонзуре, — сказал Стивен.

Женщина принадлежала ему, она была не для всех, как я сначала было подумал. Это я заключил из того, как она держалась поближе к нему и слушала его слова. Однако у нее достало взглядов и для меня, насмешливых, но не совсем, и я тут же положил себе, что я, если меня примут в труппу, не стану отвечать на эти взгляды во избежание греха. К тому же Стивен был опасен.

— В нем распознают беглого, — сказал он теперь, поворачивая свое темное лицо от одного к другому.

— Да, — сказал белый балахон, — грамоты у него нет, не то бы он к нам не напрашивался. Его могут схватить в любом приходе, и тогда нам запретят играть там.

— Пусть он носит шляпу, — сказал старый. Он словно бы не обращал внимания на то, что говорилось, и шутливо толкал пса к большой его радости. — Волосы у него отрастут быстро, не то что мои, — сказал он и с улыбкой, показавшей нехватку многих зубов, провел ладонью по жидкой бахромке волос и по обветренной лысине. — Для действа он подходит, поп он или не поп. И очень хочет присоединиться к нам, как написано у него на лице. А нам нужен шестой теперь, когда бедняга Брендан скончался.

— Крайне нужен, в том вся суть, — сказал старшой. — Мы репетировали игру об Адаме и начнем с нее, как все согласились, а она требует шестерых, и так уж трое исполняют сразу по две роли. Этот человек явился к нам по велению мысли, будто Добродетели и Пороки, спорящие в Моралите. Он явился, чуть умер Брендан, и нам лучше всего воспользоваться этим. Вот мое мнение как старшого в этой труппе по велению нашего господина. На том и порешим с вашего согласия, добрые люди.

Тут между ними воцарилось короткое молчание, затем каждый по очереди кивнул старшому в ответ на его взгляд. На женщину он не взглянул. Когда все выразили согласие, он снова обернулся ко мне и спросил мое имя, и я его назвал: Никлас Барбер. А он назвал мне свое: Мартин Болл и сказал, как зовут остальных. Белобрысого звали просто Соломинка, а мальчика они называли Прыгун, но я не знаю, были ли то их настоящие имена. Пожилой звался Тобиас. Женщина сказала, что ее имя Маргарет Корнуолл.

Вот так, с песней и поймав мячи, будто в детской игре, я был принят в труппу скоморохов и согласился на это. Откажись я, расстанься я с ними там, на поляне с покойным Бренданом во всех его грехах, я мог бы сейчас снова быть младшим диаконом со всеми возвращенными мне привилегиями, вернуться к моим книгам в библиотеке собора. И как бы то ни было, я, без сомнения, не изведал бы ужасов, которые все еще преследуют меня по ночам.

Слабость моего положения заключается в том, что, только объяснив всю его бедственность, я могу искать прощения. Но бедственность эта, в свою очередь, явилась следствием моих же легкомыслия и греховности. И значит, я ищу снисхождения к вине через признание вины предшествующей. Но этим винам предшествуют другие. И начала их цепи я не вижу, оно восходит к чреву моей матери.

Во-первых, стыд, что я причинил горе моему епископу, коему обязан тонзурой, коий всегда обходился со мной, как отец. Это же не в первый раз я ушел без разрешения, но в третий, и всегда в майское время года, когда кровь бродит. Причина на этот раз была иной, но брожение тем же: меня отправили послужить секретарем сэру Роберту де Брайену, благородному рыцарю и щедрому в благих деяниях, но профану в литературе и, короче говоря, весьма скверному поэту. Он усадил меня переписывать набело его многословные вирши, и, едва я успевал покончить с одними, как он уже нес ворох других. Все это я еще мог сносить. Но вдобавок он усадил меня переписывать напыщенное переложение Гомера, сделанное Пилато. Птицы распевали во всю мочь, распускался боярышник. Я уложил мой мешок и покинул его дом. Когда я повстречал комедиантов, был декабрь, цветы весны давно увяли. Беды обрушивались на меня одна за другой. Я лишился священной реликвии, которую хранил уже несколько лет, купив у священника, только что вернувшегося из Рима, — лоскутка от паруса ладьи святого Петра. Я проиграл ее в кости. И затем, утром того дня, когда я повстречал их, я лишился своего теплого плаща, бросив его в трусливой спешке. Когда судьба свела меня с ними, я промерз до мозга костей, изнывал от голода и впал в полное уныние под этими ударами судьбы. Я хотел вновь стать частью сообщества, не быть больше в одиночестве. Сообщество комедиантов предлагало мне приют, хотя они были бедны и сами голодали. Вот в чем заключалась истинная причина. Значок был лишь доводом, которым я убедил себя.