– Куда пошли?

– На гаражи. Встретились возле школы, махнули на гаражи - у Коня с собой выпивка и закусь была.

– Примерно во сколько это было?

– А я чо, знаю? Пристал... У меня и часов нет... Мальцы с первой смены шли, значит, незадолго до обеда было... и жрать хотелось...

– Так... И что за дело у Конькова было?

– А не знаю. Мы только сели, Конь пузыря развинтил, закусь была... Налили по маленькой... а хлеба нету... А Конь говорит - салабон пойдет за хлебом. Потому что колбаса была, а хлеба нет... И пинка мне дал... я стопарик хлопнул под колбасу, и в ларек за хлебом пошел. Там каких-то теток целая очередь набежала, я немножечко постоял... ну и, это... гигнулся. А очнулся уже здесь...
– Капустин обвел тоскливым взором палату. Белая, глазу не за что зацепиться, и взгляд соскальзывает против воли на сердитую ментовскую физиономию - Капустин снова зажмурился, ссунулся пониже, под жиденькое одеяло, да разве от мента спрячешься...

– Та-ак...
– протянул Дубинин. Посопел... покашлял...
– очень уж не хотелось говорить Капустину о смерти дружков. Хоть и что там за дружки - так, собутыльники. Но все же... Да и выглядел Капустин до невозможности жалко на огромной больничной кровати. Вчера Дубинин распорядился, чтобы Капусту пока в реанимации подержали, не переводили в общую палату. И пост приставил к нему - как-никак, он остался единственным живым свидетелем по двум уголовным делам с тремя трупами. Причем, они были его, Дубинина, одноклассниками, и он чувствовал себя до некоторой степени лично задетым. С другой стороны - никто, кроме Капустина, теперь не мог прояснить жуткие эти дела, и его нужно было дожать...

– Ну так я тебе расскажу, как ты здесь очутился... В бутылке вместо водки оказался метиловый спирт, и ты от одного стопарика чуть концы не отдал. Благо, что тебя в больницу вовремя довезли, откачали... а дружки твои бутылочку ту допили...

– Козлы!
– Капустин аж взвился от возмущения - Меня за хлебом спровадили, а сами все выжрали! И без хлеба выжрали! Козлы пархатые!!!

У Дубинина при виде такого горячего человеческого негодования челюсть отвисла. А когда захлопнулась, он сам взвился почище Капустина:

– Да ты хоть думай, что говоришь! Чему завидуешь? Водки тебе мало? В морг захотел, со всей своей компашкой в холодильнике полежать? Тебе тот хлеб жизнь твою никчемную спас, прид-дурок!
– в дверях замаячили испуганные физиономии медсестры и постового милиционера, и Дубинин рухнул обратно на табурет. Вытер взмокшую лысину полой застиранного бязевого халата. Ругнулся вполголоса, остывая от накатившей злости... взглянул на Капустина - тот лежал белее простыни, с выпученными глазами, и часто-часто двигал кадыком, словно глотал что-то огромное, да все никак не мог проглотить. А потом расплакался...

Выкурив на лестнице подряд три сигареты, Дубинин вернулся в палату. Вздохнул, снова примостился на табуретку. Капустин лежал, укрывшись с головой одеялом. Влад кашлянул. Никакой реакции... "Жалко поганца, а допрашивать все равно придется, ничего не попишешь... Главное, знать бы мне, из Москвы это все дерьмо приплыло, и туда же сплыло, по дороге здесь учинив мор и потраву? Или же это наши, местные разбежались... Беда, если местные - покою мне не будет ни днем, ни ночью. И что еще учинят по дурости и пьяни? И кто их тут к такому делу настропалил - вот что узнать самое главное..."

– Капустин!
– никакого движения...

– Капустин, есть подозрения, что на вас покушались, как на свидетелей по делу гибели гражданина Голубенко...
– из под простыни показалась встрепанная макушка и пара настороженных глаз.

– А чо Голубенко? А чо я? А я ничо не знаю...

– Я зато знаю! Знаю, что вы ходили ночью в лесок к третьей проходной, там подкараулили машину, потом обстреляли ее, остановили, а один из пассажиров машины застрелил Голубенко из пистолета. Дальше расскажешь сам? Только имей в виду, из той всей компании ты один жив остался... Так что смело я могу на тебя все три трупа повесить. И лучше бы тебе было все, как есть, самому рассказать. Начинай с того, как все это дело у вас организовалось.

Капустин молчал. То ли вспоминал, то ли прикидывал, откуда и как все известно хитрому менту, то ли выстраивал свою версию происшествия - чтобы как-нибудь так, повыгородистее... Дубинин еще раз грозно кашлянул, зашевелился на своей табуретке, и Капуста поторопился начать:

– На той неделе во вторник вечером Конь пришел в "Олимп", нас подозвал, мы только пришли, ага, и еще ничего взять не успели, а у Коня бутылка была... и говорит, дело есть. Ну, мы домой к Голубенке пошли, там у него свободно, никого нет... Мать померла, так теперь никто не зудит, если придешь посидеть, за жизнь покалякать... Конь говорит: "Есть хорошее дело, бабок хороших стоит... Надо пострелять из автомата, машину остановить, и забрать у мужика из машины портфель". Голубенко отказался сразу, зассал... А Конь говорит, там все договорено, шофер и так остановится, а стрелять надо, чтобы пассажира в машине испугать, чтоб отдал без дрыпанья тот портфель. Чтоб не думал, что все так подстроено, а вроде нападение... И что в портфеле будет много денег, может, тонна баксов, и мы поделим, а за бумажки в портфеле еще потом с какого-то мужика денег возьмем... И он ничо, еще сам отдаст, если захочет получить те бумажки... ага... А Голубенко все равно отказался... И как раз мы бутылку допили, что Конь принес... что там бутылка на четверых... и опять в "Олимп" пошли... потому как - что там бутылка на четверых... Ну, идем, Конь свое гнет, а нам что, мы ничего вроде, а Голубенко все гамзит. Дескать, за стрельбу много дадут, если словят менты. Да еще неизвестно, что в том портфеле денег будет, и, может зря в чужие дела лезем, и вообще... Ну, тут Конь ему в морду дал, чтоб не гамзел, а тут идет участковый... А на другой день мы у Коня на даче собрались, у Коня день рожденья был... А Голубенко не звали... Посидели с утра, но много не пили, ну, може, пузырь на троих... А потом кто-то Коню позвонил, по сотовому, ага...у Коня и сотовый есть... был... И Конь пошел, и потом пришел, и говорит, сегодня машину останавливать пойдем, и у него имеются два автомата... Ну, мы сначала струхнули, а потом еще выпили, и потом ничего, не страшно показалось... Тут дед этот приперся - видит, что люди гуляют, так и себе... завидно ему стало... ну ему много не надо - стопарик тяпнул, и к себе в халупу спать пошел. А мы стали рядить - что надо идти двоим на дорогу, где машина встанет, возле моста, а одному в лесу сидеть, с автоматом, стрелять, значит... Коню - с автоматом... А он подумал-подумал, говорит, надо двоим в лесу... Тоже, видно, зассал одному-то ночью в лесу, хоча и с автоматом... Ну, Дырин говорит: "я с Конем", а я что, рыжий - они там вдвоем, а я на дороге один, ночью... Автоматов-то два, а рожок был один, так на дорогу надо было с пустым автоматом... а что он, пустой, как все равно с дубиной...
– Капустин осекся, вздрогнул, дернулся под одеяло. Испуганно косился оттуда на Дубинина.

– Давай дальше, Голубенко-то как у вас оказался?

Видя, что "дубина" ему прошла без последствий, Капустин приободрился:

– Ну так мы сбегали...раз надо было четвертого человека. Там дачи от Тюхиничей недалеко. Он уже и не гамзел - бабки надо, и от конпании откалываться негоже, самому-то скучно, и выпить не с кем, и вообще... Мы пошли, и пару пузырей с собой прихватили, Конь купил, и еще закуси, сала там, лука... сначала в лесу ждали, они все не ехали. Ну, потихоньку тянули, из горла по кругу, по два глотка, Конь больше не давал, боялся, что опьянеем... А в лесу холодно, и совсем не разбирало, зря боялся... Мы под утро уж хотели идти, думаем, слава Богу, не приехали, а Конь все - давай подождем... ну и дождались... Они на проходную проскочили, Конь с Дырой в орешнике остались сидеть, а мы с Голубенком под мост пошли. Там потом две фуры с проходной выехали. А немного погодя эта машина... большая такая, с квадратным кузовом... я и не разглядел толком, еще совсем темно было... Ну, сразу по плану пошло вроде, Конь начал стрелять. Красиво, черточками такими летело, как в американском кино, ага... А мне показалось, что вроде стреляет еще кто-то - автомат стрекочет меленько, не очень громко, а тут - "Бамм! Бамм!" - похоже, как в рельс колотушкой... Машина встала, только скатилась носом в кювет.