Василий Иванович сел, подпёршись рукой, и задумался.

— Herr Oberst [84] , ваша карта? — спросил щеголеватый австриец.

— У меня нет карты… Я не играю больше, — с внутренней досадой и потому отрывисто проговорил Черепов.

— Зачем так? — с тонкой усмешкой прищурился на него банкомёт.

— Затем, что я проиграл всё до копейки и теперь ничего больше не имею.

— Ба! — фатовато возразил австриец, — пока у человека есть мундир на плечах и, наконец, собственная жизнь, он не может сказать, что ничего не имеет.

Черепов внутренне дрогнул, почувствовав кровное оскорбление. Он хмуро повёл глазами на окружающих и в упор остановил свой твёрдый взгляд на блистательном офицере.

— Русские мундиром не торгуют и отнюдь не позволяют себе ставить его на карту, — сказал он веским и спокойным голосом, — а что касается до жизни, то извольте, я готов, но с тем, что, ежели кто из нас проиграет, тот всадит себе пулю в лоб сейчас же, здесь, на месте.

Опешенный фанфарон смутился и стал было вежливо и мягко объяснять, что он хотел вовсе не то сказать и не так понят…

— Без объяснений! — перебил его Черепов, — чего там не так понят! Я отлично понял, что вы мне сделали вызов, и я его принял. Надеюсь, и все здесь поняли это точно так же?

— Конечно, вызов! — подтвердили несколько русских офицеров.

— Господа австрийцы, ваше мнение? — спросил кто-то.

Те отвечали молчаливым пожатием плеч и в замешательстве только переглядывались между собой.

— Камрад! — обратился меж тем Черепов к какому-то казачьему офицеру, — вы, кстати, при пистолете. Заряжен он у вас?

— Непременно, полковник.

— В таком разе одолжите-ка его сюда на минутку.

И Черепов, внимательно осмотрев кремень и полку, положил врученный ему пистолет на стол между собой и австрийцем.

— Ну-с, милостивый государь, теперь я к вашим услугам. Не угодно ли!

Он вынул наудачу первую попавшуюся карту. Это была трефовая восьмёрка!

Австриец, принуждённо улыбаясь, начал метать.

В комнате водворилась вдруг мёртвая тишина. Все присутствующие тесно столпились вокруг стола и, затаив дыхание, напряжённо следили, как ложатся карты.

— Направо — налево… направо — налево…

— Дана! — сорвался вдруг общий крик, когда наконец выпала роковая восьмёрка.

Австриец побледнел. Черепов не мигнул даже глазом: лицо его оставалось холодно и спокойно.

Бросив карты, смущённый фанфарон опустил руки и молчал, как школьник, пойманный на месте.

Противник выжидательно смотрел на него вопросительным взглядом.

— Herr Oberst, ведь это шутка? без сомнения? да? — тревожно обступили его австрийцы, сделавшиеся вдруг очень милыми и любезными, — не правда ли? Вы не потребуете от молодого человека подобной жертвы!

— Я не шутил, господа, ставя мою жизнь на карту, — холодно и твёрдо возразил им Черепов, — и если бы я проиграл жизнь, то не принял бы её в подаяние от противника; а затем, государь мой, — обратился он к банкомёту, — так как пистолет до сих пор не разряжен вами, то оставляю ваш поступок на вашу совесть.

И, сухо раскланявшись с австрийцем, он удалился из трактира.

— Василий Иванович… друг… благодетель! — остановил его вдруг на пороге кинувшийся за ним вдогонку Поплюев. — Вот это так!.. Это по-русски, растак их душу!.. По-русски… хорошо, голубчик!.. хорошо! — растроганно сюсюкал он своим заплетающимся лепетом, горячо и крепко пожимая руку Черепова. — Вы всё проиграли? и «гельд ништу», значит?

— Ни копья не осталось… Да ну их! Это всё равно! — нетерпеливо махнул рукой Черепов, сходя со ступеней.

— Минутку!.. минутку, сударь, — остановил его Прохор. — У меня до вас преусердная просьба… Не откажите.

— Что прикажете?

— Будьте столь добры, возьмите у меня взаймы!

— Убирайтесь, Поплюев.

— Ах, ах, камрад!.. Это уж, извините, не по-товарищески… Чего нам кичиться! Свои люди — сочтёмся! у меня тысяча червонцев — возьмите пятьсот!.. Бога ради!.. Умоляю, не обидьте меня!.. Если не возьмёте, то сим вы доказуете только ваше ко мне презрение, а я дворянин такой же, как и вы… И за что же?..

— Ну, ин быть по-вашему! Давайте! — согласился Черепов.

— Друг!.. Товарищ!.. Вот… вот это так! — восторженно кинулся к нему на шею Поплюев. — Благодарствую вам, сударь!.. От всей моей признательной души благодарствую!.. А тот шельмец, — драматически указал он жестом на трактир, подразумевая австрийца, — пускай в презрении влачит злосчастные дни!.. Ну, а теперь выпьем!

И растроганный Прошка был совершенно счастлив. Стоустая молва в тот же день разнесла поступок Черепова по всему русскому стану, и Милорадович, этот «Баярд своего времени», с восторгом рассказал о нём Суворову.