Шрифт:
— Как говорится, швах дело... Горы есть горы. Не одолеть их нам, Ефрем Иванович.
Ефрем заскреб пальцами бороду. Глаза его вдруг заблестели по ястребиному.
— Смотри, директор! Видишь? Воронье проклятое разлетается в три стороны. По трем, как бы сказать, дорогам... А?
Утяев махнул рукой:
— А куда ж им... э-э-э... еще лететь?
— Нет, погоди. Тут дело, видно, особое. Все тут особое... Значит, слушай. Летят одни прямо и камнем падают, вот как мы видели. А еще часть полетела вправо от горы и влево. Понял?
— Нет, не понял.
— Плохо кумекаешь, директор. Это что значит? А вот что. Падалью воронье питается. Иначе чего ему тут летать! А падаль где?..
— Да какая же в пустыне падаль? — испуганно проговорил Утяев. — Животных нет. Как говорится, э-э-э... пусто.
Утяев облизал пересохшие от испуга губы.
— Значит, они нас... того, как говорится, э-э-э... стерегут? /
— Стерегут точно. Но ты не трусь, директор. Я куда речь-то клоню? Опять не понял?
— Теперь понял, — вздохнул Утяев. — Есть, значит, еще две дороги...
— Факт!
Утяев оглянулся вокруг, словно бы поискал глазами эти дороги.
— Ну и куда же мы? Вправо или влево?
— Как надумаем. Какая нам разница?.. Хотя, конечно, — Ефрем опять заскреб пальцами бороду. — Вправо — оно как бы понадежнее, влево — порискованней. Так уж повелось. Так что махнем вправо.
— А своим-то как объяснить? Отчего сразу, э-э-э... не пошли?
— Оттого, что одну дорогу знали, а те две не знали. Ясно? — Утяев промолчал. — Понял, спрашиваю, что сказать? — Утяев кивнул головой. — И еще вот тебе какой приказ, директор: про падаль молчок! Женщины и дети народ слабый, сам знаешь. — Утяев вздохнул, будто и он был женщиной. — Ну вот и точка, — заключил Ефрем, — договорились.
Ася неожиданно воспротивилась решению Ефрема идти новой дорогой.
— Нельзя туда! — сказала она.
— Это почему? — удивился Ефрем. — Ты была уже там?
— Нет, не была. Но знаю, что нельзя!
Ефрем долго сверлил Асю своим ястребиным взглядом. Она молчала.
— Ну вот что, — сказал наконец Ефрем, — кто здесь пока что старший? Я?
— Вы, Ефремушка, вы! — залепетала Людмила Петровна, протирая платком раскрасневшиеся от ветра и слез глаза.
— А раз я, значит, никаких мне возражений. Ясно? — Он дернул Асю за косичку. — Ясно тебе, курносая?
— Она не курносая, — заступился за Асю Маратик. Ефрем рассмеялся. Настроение у него поднялось.
Раз есть что делать — значит, есть зачем жить. Такая у него была философия.
В рюкзаке харч был слабый: по три банки тушенки, в целлофановых мешочках — сахар, сухари и посуда; кружка, ложка, фляга с водой.
— Ишь, котелка пожалели, — сказал Ефрем. Но потом подумал, что дорога, должно быть, не очень дальняя, одну кастрюлю, что в шалаше, все же надо взять.
В боковых кармашках рюкзаков Ефрем обнаружил по коробке витаминов. На этикетках — пухлая детская мордашка. Он переложил все витамины в маленькие рюкзаки.
И вот опять дорога. Пожалуй, самая тяжелая в жизни Ефрема, потому что идешь и не знаешь куда, не знаешь, что дальше случится. Ефрем так рассуждал: пусть обманешься, не то увидишь, что ждал, но должен в пути быть с верой. Это самое главное. Уверенность придает силу ногам.
Ефрем так горько вздохнул, что Утяев, который шел рядом, в испуге остановился.
— Что происходит, командующий?
Ефрем, не отвечая, взял приятеля под руки, и они пошли дальше.
— Как говорится, э-э-э... — протянул Утяев, не находя опять слов.
— Вот тебе и э-э-э, — сказал Ефрем. — Послушай, что скажу. — Он поправил за плечами рюкзак и посмотрел на небо. Над их головами медленно проплывало голубое облако. Оно было до того красиво, так светилось изнутри, будто это и не облако вовсе, а неведомый людям драгоценный камень голубого цвета.
— Батюшки, — вырвалось у Утяева, — а мы и не видим! — Он хотел окликнуть впереди идущих Асю, Маратика и Людмилу Петровну, которые, увлекшись разговором, и не смотрели на небо, но Ефрем остановил его.
— Не трожь, — сказал Ефрем. — Облаками они уже сыты. Пусть говорят.
— Шагай, шагай! — Ефрем потянул Утяева за руку. — И послушай, что я тебе скажу.
Потом Ефрем долго шел молча, смотря себе под ноги.
— Ну, — торопил его Утяев. — Я слушаю.
— Стало быть, о чем я думаю?.. Веду я вас, а куда? Утяев пожал плечами.