Бунты случались и позже, но в результате милитаризации государства и расширения административной сети носили локальный характер и были подавляемы в зародыше.

Сибирский мужик — потомок криминальных преступников, ссылаемых в азиатские провинции империи, или метис с монголами разных племен — мечтал об отделении от России, которую не любил и боялся из-за навязываемой чуждой ему системы, сложной и требующей больших затрат.

Однако сходство обоих типов крестьян было поразительным.

Оба они были в основе своей анархичны и пассивны. Привычные, согласно старым традициям, управляться собственным умом крестьянской коммуны в границах своего округа, они жили поддерживаемые в этом навыке правительством.

Центральные власти были вынуждены делегировать коммунам часть своих компетенций, не имея возможности контролировать каждого отдельно взятого гражданина на такой большой территории.

Оба типа отличались крайней пассивностью. Слабо образованные, они не стремились ни к какому прогрессу, только государственная власть навязывала крестьянам смену уклада жизни и системы хозяйствования.

Ульянов понял все это и хорошо запомнил.

У него не было ни малейшего сомнения, что крестьянство подчиняется правительственным распоряжениям исключительно под силовым давлением, признавая лучшими правителями тех, кто отличался решимостью и способностью проявлять суровую волю.

Думая об этом, он улыбался, потирал руки и шептал:

— О, Карл Маркс, ты был великим знатоком души человеческого скота! Ты как никто почувствовал, что он любит ходить стадом, а стаду нужен пастух с бичом и пес с острыми зубами!

Он возвращался со своих охотничьих походов веселый и возбужденный, говоря жене:

— Дорогая моя! Кроме своей приволжской, я мало знал русскую деревню, а здесь прохожу ничем незаменимый университет.

Он рассказывал о своих наблюдениях и впечатлениях, спрашивая со смехом:

— Скажи мне только одно: кто и каким образом поведет за собой крестьянство? Нормальным образом — никто! Русского мужика надо гнать палкой Петра Великого, пулеметами или штыками современных губернаторов, а что остается нам? Еще более эффективный кнут, который мы должны изобрести! Это однако должен быть такой кнут, чтобы его щелчок потряс небо и землю! Надо над этим серьезно подумать!

Ульянов задумывался над этим, бесцельно блуждая по степи. Откровенничал он только с женой, а когда говорил, понижал голос, сжимал зубы и щурил глаза, как будто видел перед собой врага. Видимо, страшными были эти слова и мысли, потому что лицо Надежды Константиновны было бледным, и она в ужасе прижимала руки к груди. Но не возражала, потому что пылала непоколебимой верой в этого настолько откровенного, но твердого, как камень, человека.

Других ссыльных, разбросанных по соседству, они навещали изредка, но им Владимир никогда не рассказывал о своих наиболее потаенных мыслях. Он знал, что его намерение было бы для них неприемлемым. Они недалеко ушли от лояльного социализма немецких товарищей, и никто из них не мог бы сравниться смелостью с Плехановым, хотя в собственном кумире, после личного знакомства, Ульянов уже не был уверен.

Владимир не любил, когда их часто навещали товарищи по ссылке. Из-за этого усиливалось внимание, более частыми были обыски, расспросы, шпионаж, что нарушало покой, необходимый для нормальной работы и глубокого раздумья. Кроме того, слишком близкие отношения приводили к конфликтам и недоразумениям на фоне личной жизни: сплетни, мелкие ссоры и даже суды чести, достаточно частые в кругах нервных людей, уставших от долгой ссылки.

Для серьезных, почти аскетических размышлений Ульянову нужны были тишина и одиночество.

В такие минуты с ружьем на плечах он отправлялся в степь. Садился в тени берез и наслаждался картиной безбрежных лугов и пастбищ, покрытых густой травой, восхитительных, ярких и дурманящих запахами цветов: ночных фиалок, белых, желтых и красных лилий, глотов и множества других с неизвестными ему названиями. Стада скота, овец и табуны лошадей паслись без присмотра. На юге едва заметной, синей полоской маячили далекие горы — подножья Саян.

Редкие, богатые деревни широко раскинулись среди полей пшеницы и березовых рощ. В глубоких оврагах и долинах извивались, устремившись в русло Енисея, ручейки и реки.

Прячась в траве, перемещались стайки степных тетеревов, перепелок и жаворонков. Высоко, будто черное пятно на голубом куполе ясного неба, завис, выискивая добычу и хищно постанывая, будто жаловался, что ему не даны силы все убить и разодрать, беркут.

Тут и там над травой и кустами вздымались столбы и плиты из красного песчаника. Это были дольмены, древние могилы несметных племен, на протяжении веков пересекавших эти плодородные равнины в поисках неведомой цели.

Ульянов знал, что здесь лежал путь на запад великих вождей монголов, оставлявших за собой трупы своих и чужих воинов, усопших на века под красными монолитами.