— А за что она вас прошлюй раз чуть не убила?

— За то же самое. Я решил убрать картину от окна. Она болезненно реагирует на свет, я не учел этого. Зовут ее Аглая Агнесс ван Хутен.

— Ван Хутен что-то знакомое.

— Теория альтернативной педологии. Аглая Агнесс ван Хутен — кандидат педагогических наук, талантлавый педагог, подававший большие надежды. Ты сейчас видела пример, как может отложить профессия отпечаток на человека.

— Я этого с Пенелопой насмотрелась, — некстати вспомнила я.

Ван Чех резко замолчал и замедлил шаг.

Мы проходили мимо ее палаты.

— Там есть кто-то?

— Я там, — мрачно ответил ван Чех.

— Чего?

— Чего слышала. Если когда-нибудь я сойду с ума, то поселят меня здесь.

Я остолбенела и смотрела на удаляющегося ван Чеха.

— Что встала? Корнями еще не вросла? Шевели конечностями, шевели давай, — грубо развернулся ван Чех. — Никто не застрахован от сумасшествия, никто, — тихо пояснил он, — и лучше я сейчас забронирую себе это место, чем потом буду жить непонятно, где.

— А разве так можно?

— Ну, я же сделал. Мне можно.

— А вы не боитесь сумасшествия?

— Нет. Я всю жизнь этим занимаюсь, зачем мне этого бояться. Что есть норма?

— Нечто усредненное.

— Ну да, ну да, — ван Чех потрепал меня по голове своей большой ручищей, — Мы собственно пришли, усредненная ты моя.

За дверью скрывался нормальный беспорядок, который устраивает в жилище любое лицо мужского пола. Раздражал только носок на люстре.

— Ну-с, голубчик, как чувствуем себя? — разыгрывал классического психиатра ван Чех.

— Спасибо ничего.

Под банальным бухгалтером я готова была увидеть расслабленного брюзгливого дядьку с дряблыми щеками и какими-нибудь нарушениями прикуса — такими видятся мне все бухгалтеры мужского пола. Этот был приятен лицом: нос горбинкой, карие небольшие, но выразительные глаза, пухлые губы, среднеазиатские скулы, широкое, почти круглое лицо. Он был молод, слегка полноват, от сидячей жизни и работы. Глаза лукавые с искоркой рассматривали меня из-за очков.

— Кто это, доктор? — спросил он, приятным высоковатым голосом.

— Это моя практикантка — Брижит Краус дер Сольц, она будет вас наблюдать.

— О, это прекрасно, — он подскочил ко мне и быстро поцеловал ручку, чтобы я не успела противостоять.

— Больше никогда так не делай, — потирала я обслюнявленную конечность.

— Пардон, — ломался он, — Доктор рассказал вам с кем вы имеете честь общаться?

— Нет, не совсем, — я бросила взгляд на ван Чеха, он делал вид, что абсолютно ни при чем и вообще в палату зашел спросить: "Который час?".

— Ах, доктор, доктор, — покачал головой бухгалтер и разочарованно посмотрел на ван Чеха, — я — лаурет Пулитцеровской премии, лауреат Нобелевской премии по литературе, Нобелевской премии мира, так же я удостоен звания "гражданин мира" за роман "N0", который написал два года назад.

— Как вас зовут?

— Серцет Паскаль дер Гертхе, — горделиво представился он.

— Я не помню лауреата стаким именем, хотя и невнимательно слежу за премиями.

— Правильно! — Серцет пришел в неистовство и начал размахивать руками. — Они дали мне ее тайно, потому что роман слишком много объясняет.

— Я хотела бы его почитать.

Бухгалтер посерел и сел за стол.

— Рукопись сгорела.

— Но вы же отправляли ее во все организации.

— Они ее сожгли! Они все жгли мои рукописи после прочтения. Чушь, что рукописи не горят! Горят и еще как! Так вот, я их понимаю. Они узнали то, что никто знать не может и не должен, а я знал и написал. А теперь не могу воспроизвести. Бумага… она пугает меня! Но он тут, в моей голове и жжет, ужасно жжет мой мозг. Найти бы средство, перетащить его на бумагу и все было бы прекрасно!

Ван Чех в углу хмыкнул.

— Какие головные боли он мне приносит! — жаловался дер Гертхе.

— Вам принести таблеток, я позову медсестру, — предложил ван Чех.

— Да, я был бы благодарен вам. Я чувствую скоро голова разболится снова.

— Я вызову медсестру и скажу, чтобы она дала вам препарат, — ван Чех отозвал меня из палаты вон. Мы тепло распрощались с дер Гертхе.

— Вот такой фрукт, — сказал мне ван Чех.

— Он не кажется мне таким уж банальным.

— А на тебя западают литераторы, — хмыкнул ван Чех.

— Знаю, — отозвалась я.

— Звони своему благоверному и дуй на свежий воздух. Вон отсюда, чтобы глаза мои тебя не видели до завтра. А завтра не опаздывай — я буду скучать!

— Как день? — Виктор ждал меня у ворот клиники, он о чем-то задумчиво курил.

— Неплохо. Меня два раза напали. Ван Чех чуть не выбросился из окна. А один литератор обслюнявил руку.

— Занятно. Чем довела милейшего доктора.

— Это не я. Там одна мадам жаждит отведать котлеток из него, и ждет пока он сам выбросится.